Глава 47. Решение

На следующий день, ближе к полудню, в бухту вошла знакомая лодка. Залатанный парус, просмолённые борта, жестяной ковш на корме для вычерпывания воды, Яромир узнал посудину издалека и усмехнулся. Удивительное дело: за эти дни контрабандистская лодка, которая при первой встрече казалась ему плавучим гробом, стала чем-то вроде почтовой кареты, привычной, ожидаемой, почти родной. Наира вышла на берег встречать. Она стояла на песке, маленькая, прямая, с серебряной подвеской в чёрных волосах, и бандиты, увидев её, подтянулись. Пожилой одёрнул рубаху. Молодой с серьгой пригладил волосы. Третий, рулевой, спрятал за спину бутылку, из которой только что отхлёбывал. Наира делала с контрабандистами Кхарсета что-то необъяснимое. Они, привыкшие грабить, обманывать и не признавать ничьей власти, при ней становились вежливыми. Не из страха, хотя страх тоже присутствовал, может быть из уважения. Может быть из того древнего, звериного инстинкта, который заставляет даже самых отъявленных мерзавцев снимать шапку перед жрицей. — Привезли всё, что заказывали, госпожа, — сказал пожилой, сходя на берег и прижимая ладонь к сердцу. — Мука, масло, ткань, нитки. И ещё кое-что нашли, бальзам для ран, нахрейнский торговец клялся, что настоящий. — Спасибо, — кивнула Наира. — Оставайтесь пообедать. Есть разговор. Контрабандисты переглянулись. Потом пожилой кивнул: — Благодарим, госпожа. С удовольствием. Обед Яромир приготовил щедрый, густую уху из утреннего улова, лепёшки, испечённые на горячих камнях, фрукты из привезённых припасов. Все расселись вокруг костра: Яромир, Наира, Сархан, Айсель и трое контрабандистов. Кара сидел на плече Сархана и с хищным интересом следил за рыбой в чашках. Искра дремала в сумке. Сехра свернулась у ног Наиры и контрабандисты старательно не смотрели на кобру. Пожилой контрабандист, его звали Тугрул, ел молча, основательно. Но его острые, внимательные, привыкшие всё замечать глаза то и дело останавливались на Сархане. На его коротких, торчащих во все стороны волосах. На серебряном мерцании кожи. На маленькой косичке с лунной подвеской у виска. — Расскажите нам новости и слухи, — сказала Наира. — Мы не можем оставаться здесь вечно. Нам нужно представлять, что нас ждёт. Что происходит в Нареме? Нас ищут? Тугрул отставил чашку. Лицо его стало серьёзным. — Наделали вы шуму, — сказал он. — Весь Нарем лихорадит. Сейчас попробую по порядку, а то там одно за другое цепляется, не сразу разберёшь. Он отломил кусок лепёшки, обмакнул в уху, прожевал. — Сначала было так. Заключённый умер на цепи, не выдержал — бывает, цепь многих выпивает до конца. Лекарь подтвердил: холодный, не дышит. Сбросили со скалы забвения, как положено, при свидетелях. Сауд лично снял цепь. Точка. Дело закрыто. Стражникам — по чарке за лишние хлопоты, домой спать. — А потом? — тихо спросил Сархан. — А потом утром обнаружили, что половина стражи в тюрьме спит мёртвым сном и не помнит, как уснула, — сказал Тугрул. — Ключи от камер не на месте. В коридоре кто-то видел, перед тем как отрубиться, чёрную тень с глазами и теперь клянётся, что это был демон. — Он покосился на Сехру, мирно дремлющую у ног Наиры и кашлянул. — Это понятно насторожило. Но само по себе ещё ничего не значило — мало ли, пьяные стражники, мало ли что им мерещится. Сауд приказал разобраться тихо, без шуму, чтоб не позориться. Тугрул отпил из чашки. — А потом, ближе к полудню, пришли с конюшен городского совета. И вот тут уже стало плохо. Конь, которого никто не мог укротить, пропал. Ястреб, которому сломали оба крыла чтоб не улетел, пропал. Двери конюшни целые, замки целые, караульные ничего не видели и не слышали. И тут до Сауда дошло. Он замолчал, ковыряя угольки в костре прутиком. — Понимаете, — сказал он, — пока был только спящий караул и пропавшие ключи, можно было думать что угодно. Но конь и ястреб — это не просто украденное добро. Это его звери. Спутники. За ними никто бы не пришёл, кроме своих. И тогда Сауд послал ныряльщиков на скалу забвения. Искать тело. — Третий день ищут, — добавил молодой контрабандист с серьгой. — С раннего утра до темноты. Каждый камень внизу обшарили. — И не находят, — сказал Тугрул. — И вот тут у них головная боль. Потому что есть три возможности и ни одна Сауду не нравится. Первая: тело унесло морем — течение там сильное, бывает, уносит, особенно если ночью прилив. Тогда искать бесполезно и можно успокоиться. Вторая: тело исчезло и его кто-то забрал. Сообщники, родня, неизвестно кто. Это уже скверно — значит у мертвеца были друзья в городе и эти друзья достаточно дерзкие, чтобы лезть к скале забвения. Третья… Он посмотрел на Сархана. Долгим, тяжёлым взглядом моряка, повидавшего всякое. — Третья, что мертвец был не мертвец. Что лекарь ошибся или его обманули. Что озарённый луной, который порвал цепь подчинения голыми руками, а такого между прочим не случалось на памяти ни одного человека, мог и со смертью что-нибудь учудить. И что сейчас он живой, ходит где-то по этим берегам и смеётся над советом Нарема. — Сауду больше всего хочется верить в первое. Море унесло — и точка, никто не виноват, дело закрыто. Но он ведь не дурак. Он понимает, что конь с ястребом сами не уходят. И что если стражу кто-то усыпил — значит, кто-то был в тюрьме той ночью. А если кто-то был в тюрьме той ночью — значит, может быть, и до скалы забвения добрался. И официально никого не ищут — потому что официально мертвец сброшен и закрыт вопрос. Но неофициально… — он покачал головой. — Неофициально на дорогах удвоили караулы. В порту проверяют каждое судно. По деревням пустили слух, что за сведения о беглом озарённом обещают награду. Так что нет, вас формально не ищут. Но кто-то в Нареме сложил два и два и они насторожены. — Авторитет совета и так трещит, — добавил рулевой, до сих пор молчавший. — Озарённый разорвал цепь у всех на глазах. Раньше думали цепь непобедима. А тут — порвал, как гнилую верёвку. Народ зашевелился. И если ещё окажется, что Сауд и казнить-то его не сумел… Тугрул кивнул: — То Сауду конец. И он это понимает лучше нас с вами. Поэтому или он закроет глаза и будет молиться, чтоб море унесло тело куда подальше и сидеть тихо, надеясь что всё забудется. Или, если узнает наверняка, что мертвец жив, поднимет всех псов какие у него есть и будет искать до последнего. Половинчатого пути у него нет. — Я не умирал, — пожал плечами Сархан, отпивая из чашки. — Всё было не так драматично. Тугрул посмотрел на него долго, без улыбки. — Ну да, — сказал он наконец. — Конечно. Не умирал. Просто перестал дышать на время, а потом передумал. Сархан не стал объяснять, только улыбнулся лёгкой, знакомой улыбкой. Яромир поймал себя на мысли, что эта улыбка теперь выглядит иначе. Раньше за ней пряталась боль. Теперь нет. Тугрул перевёл взгляд на тихую Айсель, сидящую чуть поодаль, с серебряной подвеской у виска, со следами цепи на запястьях. — А ты значит, та девочка, которую он освободил, — сказал он. — Порвав цепь. Айсель молча кивнула, опустив глаза. — Я слышал про это, — сказал Тугрул. — Вся округа слышала. Порвать цепь подчинения голыми руками — это… — он покачал головой. — Я тридцать лет хожу по этим берегам и ни разу не слышал, чтобы кто-то это сделал. Ни разу. — И ещё, — добавил молодой контрабандист с серьгой, — там бунтовщики подняли голову. После того, что ваш… — он кивнул на Сархана, — после того, что он устроил, в городе стало неспокойно. Раньше думали, что с цепью ничего нельзя сделать. А теперь у людей в головах щёлкнуло: можно. И этого хватило. — Какие бунтовщики? — Сархан подался вперёд и в глазах его загорелся знакомый огонь. — А такие, — сказал Тугрул. — Буйные. Как вы. — Озарённые? — спросил Сархан. — Я же говорю — как вы, — досадливо повторил Тугрул. — Озарённые, беглые, освобождённые, те кто сбежал с цепи или кого выкупили, или кто просто прячется. Их немного, десятка два, может чуть больше. Лунные, тёмные, разные. Они давно собираются, давно что-то замышляют, но раньше боялись. А теперь, после твоего фокуса с цепью осмелели. Ходят слухи, что они готовят что-то. — У них есть место? — быстро спросил Сархан. — Где собираются? Тугрул посмотрел на него долгим, оценивающим взглядом. — Есть, — ответил он наконец медленно. — Тайное. В горах, в полудне пути от Нарема. Старые каменоломни, заброшенные лет двести назад. Там пещеры, переходы, не найдёшь, если не знаешь дороги. Они живут там, прячутся, собираются. Мы туда тоже кое-что привозим. Еду, одежду, снадобья. Не за деньги, ну, иногда за деньги, иногда просто так. Не все контрабандисты сволочи, госпожа, — он кивнул Наире. — Некоторые просто люди, которые живут по другую сторону закона, потому что закон паршивый. — А можно к ним попасть? — Сархан уже почти стоял на ногах, огонь в его глазах разгорался и Яромир подумал: началось. — Да не нужно вам это, — поморщился Тугрул. — Бешеные они. Злые. Битые жизнью. У них половина с цепи, сломанные, с пустыми глазами. Другая половина — такие, как ты, готовые весь мир поджечь, лишь бы что-то изменить. Они друг другу-то не доверяют, а уж чужакам… — Может, мы им поможем, — сказал Сархан. — Тебе мало того, что было? — Тугрул посмотрел на него прямо, без увёрток. — Выжил и радуйся. Чего опять в этот омут лезешь? Тебя уже ловили, сажали на цепь, били, ломали птицу, сбрасывали со скалы. Мало? — Так не дело это, — тихо сказал Сархан. — Людей на цепи держать. Не дело. — Не дело, — согласился Тугрул. Согласились и двое других. — Не спорю. Но вас четверо. Ну, трое и девочка. Против целого города. — Нас не четверо, если в горах ещё два десятка, — сказал Сархан. — Два десятка битых, сломанных, недоверчивых людей, которые скорее перегрызутся между собой, чем объединятся, — возразил Тугрул. — А если им помочь? Если научить тех, кто сломан, снова пользоваться силой? Если дать надежду тем, кто потерял? — Сархан посмотрел на Айсель, она посмотрела на него и в её глазах, ещё неделю назад затравленных и пустых, горела искра. — Я умею учить. Я уже учу. Тугрул молчал. Жевал лепёшку. Думал. — Письмо им от нас отвезёте? — спросил Сархан. Тугрул посмотрел на него. На серебряное мерцание кожи. На маленькую косичку с лунной подвеской. На ястреба, сидящего на плече, ястреба, которому сломали крылья и который снова летает. — А ладно, — сказал он. — Ты упрямый. Таких не переспоришь. Отвезём. Мы и так к ним на днях собирались, еду везём, тёплую одежду, кое-какие снадобья. Они знают наши лодки, нас пускают. Напишешь письмо — передадим. Их главного зовут… — он замялся, — ну, у них нет главного, но есть один, которого слушают. Старик. Слепой. Был на цепи двадцать лет. Его зовут Хакан. Если он прочтёт, ну, ему прочтут и решит, что стоит, пришлёт ответ. — Спасибо, — сказал Сархан. — Не благодари, — проворчал Тугрул. — Если вас всех перебьют — это будет на моей совести. А совесть у контрабандиста и так не чистая, лишнее мне ни к чему. Он допил уху, вытер рот рукавом и поднялся. — Пиши письмо. Мы подождём. Только коротко — Хакан не любит длинных речей. Сархан писал письмо. У него не было пергамента, Наира дала ему свой, и перо, и чернила из дорожного набора. Он сидел на камне, морщил лоб, подбирал слова, зачёркивал, начинал заново. Написал, коротко, по-нахрейнски, и показал Наире. Наира прочитала. Кивнула. Добавила от себя две строчки с печатью тьмы, которую поставила кончиком пальца, чёрный отпечаток мерцал на пергаменте, как маленькая звезда. Яромир тоже добавил одну строчку на языке Златоборья,ю и коснулся пергамента ладонью, золотой отпечаток лёг рядом с чёрным. Свернули пергамент, запечатали, отдали Тугрулу. — Передам, — сказал тот, убирая письмо за пазуху. — Жди ответа. Дней через пять заглянем. Если будет ответ, привезём. Контрабандисты погрузились на свою лодку, подняли залатанный парус и отчалили. Тугрул обернулся у руля и крикнул: — И будьте осторожны! Если из Нарема кто-нибудь сунется в эту бухту, а они могут, они наглые, не ждите, уходите! Слышите? — Слышим! — крикнула Наира. — Слышим, — сказал Сархан. — Но не обещаем. Тугрул покачал головой, пробормотал что-то на местном языке, судя по интонации не комплимент, и уплыл. Четверо стояли на берегу и смотрели вслед уходящей лодке. — Ну вот, — сказал Сархан. — Начало положено. — Начало чего? — спросил Яромир. — Пока не знаю, — честно ответил Сархан. — Но моя дорога говорит, что это правильно. Яромир вздохнул. Наира покачала головой. Айсель стояла рядом с Сарханом и смотрела на море, серебряная подвеска у её виска мерцала в полуденном свете и на её лице не было страха. Только надежда. *** Они ждали ответ на письмо, и дни текли медленно, тепло, как мёд, стекающий с ложки. Бухта контрабандистов, ещё недавно бывшая просто временным укрытием, опасным, пахнущим бедой, стала чем-то другим. Не домом, дом был далеко, у каждого свой, за морями, степями и пустынями. Но чем-то похожим. Местом, где можно дышать. Где не нужно прятаться, бежать, сражаться. Где можно просто жить. Сархан оправился. Не до конца, он всё ещё был худее, чем в начале путешествия, его рёбра проступали под кожей, когда он поднимал руки и запястья были тоньше, чем помнил Яромир. Цепь подчинения, тюрьма, голод, сон смерти, ритуал прощания — всё это забрало плоть и вес и вернуть их за несколько дней было невозможно. Но сила вернулась. Серебряная сила бурлила в нём ярко, ощутимо, как бурлит горный ручей после дождя, и Яромир чувствовал её кожей, когда стоял рядом: покалывание, мерцание, холодок. Срезанные волосы придавали ему ещё большую лёгкость, почти невесомость. Раньше Сархан с его длинными косами, звенящим серебром и тёмным, тяжёлым взглядом выглядел как степной воин, опасный, сдержанный, несущий на себе груз, видимый не глазами, а чутьём. Теперь с короткими, торчащими в разные стороны волосами, с единственной косичкой и лунной подвеской у виска, с серебряным мерцанием кожи, он выглядел иначе. Моложе. Легче. Как будто вместе с серебром мёртвых ушла и та тяжесть, что пригибала его к земле. В добавок он теперь был одет в светлую, лёгкую лаэришскую одежду из тонкого хлопка, потому что все его вещи сгинули в Нареме, в тюрьме. Контрабандисты привезли то, что нашли на рынке Кхарсета. И теперь, не зная его, было невозможно определить, к какому народу он принадлежит. Не степняк — без кос и серебра. Не нахрейнец — черты другие. Не лаэришец — кожа не та. Просто юноша, бронзовокожий, с точёными чертами лица, с миндалевидными тёмными глазами, в которых поселился смех и с серебряным мерцанием, от которого незнакомые люди оглядывались, не понимая, что именно привлекло их взгляд. Серебряная сила требовала действия и Сархан давал ей выход. Он продолжал учить Айсель, каждый день, утром и вечером, терпеливо, мягко, шаг за шагом. Девушка делала успехи. Серебряная искра, которая в первый день была едва уловимой, теперь горела в её ладонях устойчивым, ровным светом. Она научилась чувствовать воду, внизу, под камнями, глубоко в земле, и показывать направление. Научилась отводить глаза и Яромир, на котором она практиковалась, несколько раз терял её из виду, стоя в трёх шагах. Научилась слышать Аргуна, не слова, а чувства, намерения, ту невидимую связь между озарённым и зверем, которую Сархан объяснял ей. — У тебя получается, — говорил Сархан. Айсель расцветала и следы цепи на её запястьях бледнели с каждым днём. Он дурачился с Наирой и это было пожалуй самым верным знаком того, что он вернулся. Они опять гонялись друг за другом по бухте, опять пинались и уворачивались, опять затевали бессмысленные споры о длине волос, о правильном масле для кожи, о том, чей гребень лучше, хотя у Сархана гребня теперь не было и расчёсывать было почти нечего. Наира притворно возмущалась, грозила кинжалом, шипела, как Сехра и была счастлива. По-настоящему, до самого дна. Яромир видел это по её глазам, по улыбке, которая теперь появлялась чаще, по тому, как она двигалась, легко, свободно, без той напряжённой, измотанной собранности, которая держала её на ногах все те страшные дни. Маленькая грозная воительница, штурмовавшая стены и усыплявшая тюрьмы, никуда не делась, но рядом с ней снова жила девочка, которая пинает старшего брата и просит сказку на ночь. Сархан помогал Яромиру по хозяйству. Чинил хибарку, носил воду, колол дрова. Ходил с Яромиром на рыбалку и выяснилось, что серебряная сила, направленная в воду определённым образом, собирает рыбу в одном месте — «Как в степи загоняют табун в ущелье», объяснил Сархан, — и Яромиру оставалось только черпать. И они дрались. Каждый день, после обеда, в жару, когда делать было нечего, устраивали поединки. Без оружия, без силы, на чистой технике и ловкости. Яромир — тяжёлый, мощный, несокрушимый. Сархан — лёгкий, быстрый, неуловимый. Они кружили, сталкивались, падали, поднимались и девушки сидели на камнях и болели. Наира кричала советы обоим одновременно, Айсель хлопала в ладоши и уже не краснела. Побеждал обычно Яромир, весом, силой, упрямством. Но с каждым днём побеждал чуть труднее, потому что Сархан учился. Запоминал приёмы, находил слабые места, придумывал хитрости. И однажды, один раз из десяти, подсёк Яромира, уронил и сел сверху, и расхохотался, и Яромир лежал на спине и смотрел в небо и думал, что проигрывать вот так не обидно. Совсем не обидно. По вечерам были сказки. Это тоже стало ритуалом, как когда-то на палубе «Зорянки», когда Сархан рассказывал, а слушателей становилось всё больше. Только теперь слушателей было трое и каждый не просто слушал, каждый рассказывал тоже. Сархан рассказывал свои степные сказки — странные, волшебные, текущие, как лунный свет по воде. Теперь старался по-нахрейнски, хотя ему это давалось непросто — нахрейнский язык был жёстче, острее, в нём не было той певучести, которая была в степном и сказки на нём звучали иначе, как звучит песня, переложенная на другой инструмент. Но Айсель не понимала степного языка и Сархан не хотел, чтобы она была исключена, так что рассказывал по-нахрейнски, а когда слов не хватало останавливался, морщил лоб, подбирал и Наира подсказывала. — Скажи «мерцающий», — подсказывала она. — Мерцающий, — повторял Сархан. — …и мерцающие крылья небесного коня рассекали ночное небо… — Не рассекали, а разрезали, — поправляла Наира. — Рассекали красивее, — упрямился Сархан. — Зато разрезали правильнее. — Это сказка, а не учебник по грамматике. И они начинали спорить, Яромир хмыкал, а Айсель тихо смеялась. Наира рассказывала свои — нахрейнские, храмовые, пустынные. Странные, непохожие на степные, тёмные, глубокие, полные загадок и двойных смыслов, как и всё, что рождалось в храме Ночи. Сказки о духах, живущих в песчаных бурях. О звёздах, которые когда-то были жрицами и поднялись на небо, чтобы освещать дорогу заблудшим. О богине, которая каждую ночь ткёт покрывало тьмы и каждое утро распускает его и нити ложатся росой на траву. Голос Наиры рассказывающей сказки был другим, чем обычно, глубоким, мерным и в нём слышалось эхо подземного храма и шёпот столетий. Яромир рассказывал героические былины по-златоборски, мощные, звучные, полные доблести и подвигов. Про витязя, одолевшего змея на мосту. Про деву-воительницу, поднявшую войско из мёртвых. Про кузнеца, выковавшего меч из лунного луча. Он рассказывал как умел, не так красиво, как Сархан, не так таинственно, как Наира, но честно, с той прямой, солнечной простотой, которая была его силой. И Сархан переводил их на нахрейнский, на ходу, не останавливаясь, подхватывая фразу, едва Яромир её заканчивал. Но переводил по-своему, добавляя красочности, размаха, тех поворотов и украшений, без которых степной сказочник не мог обойтись. Витязь у Яромира был «смелый и сильный», а у Сархана становился «подобным утёсу, о который разбиваются штормовые волны». Меч был «острый и крепкий», а становился «поющий, как ветер в ущелье, и сверкающий, как первый луч зари». — Ты всё перевираешь, — ворчал Яромир. — Я улучшаю, — невозмутимо отвечал Сархан. Даже Айсель рассказывала, сначала робко, тихо, запинаясь, а потом всё увереннее. Местные сказки — островные, рыбацкие, о которых никто из них не слышал. О волшебных рыбах с золотыми плавниками, исполняющих желания, если поймаешь и отпустишь. О русалках, живущих на дне бухт, заплетающих водоросли в косы и поющих по ночам. О старом ките, который несёт на спине целый остров, и люди живут на нём, не зная, что их земля живая. Сархан слушал Айсель с тем же выражением, с каким слушал Кайлу у жемчужных ворот, сказочник, услышавший новую сказку. Яромир вырезал. Он нашёл подходящий кусок дерева, плотный, тяжёлый, выброшенный морем обломок чего-то, гладкий от воды, и начал работать. Каждый день по нескольку часов, сидя на камне у входа в хибарку, с ножом и резцами, сосредоточенный и тихий. — Что ты вырезаешь? — спросила Наира на второй день. — Увидишь, — буркнул Яромир. — А можно посмотреть? — спросил Сархан на третий. — Нет. Отойди. Не подглядывай. — А когда будет готово? — спросила Айсель на четвёртый. Яромир посмотрел на неё, на Наиру, на Сархана, все трое стояли полукругом и вытягивали шеи, и прижал заготовку к груди, как мать прижимает ребёнка. — Когда будет готово — покажу. А до тех пор не подходить. Не подглядывать. Не спрашивать. — Он помолчал и добавил: — Пожалуйста. — Ты злишься, — заметил Сархан. — Я не злюсь. Я сосредоточен. — Ты злишься и сосредоточен, — уточнила Наира. — Идите, — вздохнул Яромир. — Все. Идите куда-нибудь. Подеритесь. Расскажите сказку. Искорка, скажи им. Искра, спавшая в сумке, приоткрыла один глаз, зевнула и снова уснула. Как обычно, рысёнок занял позицию невмешательства. Искра и Кара охотились наперегонки. Это было зрелище, достойное степных песен: огромная рысь, мчащаяся по скалам с грацией текучей воды и чёрный ястреб, пикирующий с высоты, оба стремительные, оба смертоносные, оба стремящиеся принести добычу первыми. Кара выздоровел полностью. Крылья срослись, перья вернули блеск и он летал так, как летал прежде: высоко, быстро, точно. Искра росла, не в размере, а в мастерстве: она научилась подкрадываться по скалам бесшумно, как тень, и прыгать с такой высоты, что у Яромира замирало сердце. Они гордо приносили добычу к костру, соревнуясь, и складывали у ног Яромира, как подношения. Яромир хвалил обоих, оба были довольны и недостатка в мясе у них не было. Сехра грелась на солнце и игнорировала всю эту суету. Королевская кобра лежала на плоском камне, раскинувшись во всю длину, солнечные лучи играли на её чешуе и она была так неподвижна, что казалась каменной. Иногда она поднимала голову, обводила окрестности бронзовым взглядом, убеждалась, что всё в порядке, и снова ложилась. Наира говорила, что Сехра «восстанавливает силы». Яромир подозревал, что Сехра просто ленится, но не стал спорить с жрицей ночи о повадках её собственной кобры. Аргун пасся. Спокойно, мирно, на лужайке за хибаркой, где трава была зелёной и сочной от близости ручья. Конь-спутник, разделявший серебряную силу с хозяином, выглядел заново рождённым — шерсть блестела, глаза горели и он носился по лужайке так, как не носился с тех пор, как его поймали в Нареме, свободно, яростно, радостно, просто потому что мог. Яромир сидел вечером у костра с недоделанной поделкой и смотрел на них. На Сархана, рассказывающего сказку — по-нахрейнски, жестикулируя, с горящими глазами, с короткой косичкой и лунной подвеской, совсем не похожего на того молчаливого степняка, которого он встретил у колодца в ничейных землях. На Наиру, сидящую рядом, подсказывающую слова и пинающую его, когда он путал времена глаголов. На Айсель, слушающую с открытым ртом, с серебряной искрой в ладонях, которую она зажигала и гасила машинально, по привычке, как другие перебирают чётки. На Искру, вернувшуюся с охоты и свернувшуюся у его ног, маленького рысёнка, мурлычущего и довольного, со звенящим шариком, зажатым в лапах. На Кару, сидящего на плече Сархана и слушающего сказку с таким видом, будто понимает каждое слово. На Сехру, дремлющую у ног Наиры. На Аргуна, стоящего за хибаркой и фыркающего в ночь. И Яромир остро, пронзительно, до боли в груди, понимал, что эта их беззаботная жизнь скоро закончится. Цветок звал. Дорога ждала. Впереди были Долина Цветения и всё, что с ней связано — неизвестность, опасность, выбор, который нужно будет сделать. И Нарем с его цепями. И бунтовщики в горах, которым Сархан пообещал помощь. И где-то далеко — Златоборье, Радомысл и Лада, ждущая пять зим и пять вёсен. Дорога продолжится. Полная опасностей, приключений, потерь, находок и всего того, что делает путь путём, а не прогулкой. И Яромир поймал себя на том, что ему хочется продлить эти беззаботные дни. Задержаться. Ещё немного. Ещё один вечер сказок у костра, ещё один поединок на рассвете, ещё одно утро, когда можно просто сидеть и вырезать из дерева, слушая смех Наиры, ворчание Сархана и тихое пение Айсель. Но он знал, что задерживаться нельзя. Что дорога не ждёт. Что цветок зовёт. И что самые лучшие дни — это те, которые заканчиваются, потому что впереди ждут другие. А потом приплыли контрабандисты. Лодка Тугрула вошла в бухту на рассвете, рано, раньше обычного, и по тому, как быстро бандиты причалили и как торопливо Тугрул спрыгнул на берег, Яромир понял: есть ответ. — Письмо, — сказал Тугрул, доставая из-за пазухи свёрнутый пергамент. — Хакан прочёл. Вернее, ему прочли. И прислал ответ. Он протянул пергамент Наире и Яромир подумал, что контрабандист за эти дни определил для себя, кто здесь принимает решения. Наира развернула письмо. Прочитала — быстро, про себя. Потом подняла голову и посмотрела на Сархана. — Они готовы встретиться, — сказала она.