Глава 49. Помощь

Яромир и Наира обходили людей и с каждым шагом, с каждой новой нишей в каменных стенах, с каждым новым лицом, Яромир понимал, как мало он знал о мире. В святилище Радомысла болезни были редкостью. Волхвы лечили, солнечная сила поддерживала, и самым тяжёлым, что Яромир видел, был сломанный палец ученика, упавшего с дерева. Здесь — здесь было другое. Здесь была боль, копившаяся годами. Боль, которую некому было лечить. У них не было целителей. Были знахари — люди без дара, но с умелыми руками и знанием трав. Были снадобья — горькие, пахучие, собранные в горах и купленные у контрабандистов. Этого хватало для простых вещей: перевязать рану, сбить жар, облегчить кашель. Но для остального — нет. Яромир видел: застарелые язвы, не заживающие месяцами. Переломы, сросшиеся неправильно — кости, вставшие криво, так что рука не разгибалась или нога волочилась. Ожоги от факелов, от раскалённого металла цепей, стянувшие кожу рубцами. И следы самой цепи — тёмные, вдавленные кольца на запястьях и лодыжках, уходящие глубоко, в мышцу, в кость, раны, которые тело не могло затянуть само, потому что сила, которая должна была лечить, была выпита. Он начал с самых тяжёлых. Мужчина средних лет, бывший рыбак, озарённый луной, три года на цепи, обе ноги сломаны при попытке побега и срослись так, что он не мог стоять. Яромир опустился рядом с ним, положил руки на искривлённые колени и пустил золотой свет. Медленно, глубоко, проникая сквозь кожу и мышцы до кости. Сначала нужно было сломать заново, правильно, это причиняло боль, мужчина стиснул зубы и побелел, а потом срастить, верно, ровно, как должно быть. Мужчина плакал, когда встал на ноги. И Яромир плакал тоже, но этого никто не видел, потому что золотой свет слепил глаза. Потом женщина, озарённая тьмой, с ожогом на половину лица. Потом мальчик с рукой, которая не двигалась. Потом старуха с кашлем, который не проходил полгода. Потом ещё. И ещё. Яромир отдавал щедро, широко, полной рекой, как отдавал всегда, не считая, не экономя. Золотой свет лился из его ладоней, тёплый и мягкий, люди тянулись к нему, как тянутся к костру замёрзшие, и он не мог отказать, не мог сказать «хватит, я устал», не мог остановиться, потому что вот этот ещё хромает, и эта ещё кашляет, и тот мальчик — у него рука… — Всё, — сказала Наира. Голос её был жёстким, непреклонным, тем командным голосом, который она обрела в Нареме и который не терпел возражений. — Всё, Яр. С тебя хватит. Ты сейчас упадёшь. Яромир поднял голову. Мир качнулся, пол пещеры поплыл, стены наклонились, в глазах потемнело и он понял, что Наира права: он отдал слишком много. Золотая сила внутри была тусклой, почти погасшей, руки дрожали и лоб был мокрым от пота. — Ещё один, — сказал он. — Вон тот, с плечом… — Сядь, — Наира была непреклонна. Она усадила его на камень, сунула в руки чашку с чем-то дымящимся, горячим, горьким, пахнущим лечебными травами, которые были у местных знахарей. — Пей. И не вздумай вставать. Я за тобой слежу. Яромир выпил. Горько, противно, но тепло разлилось по телу и мир перестал качаться. — Завтра продолжишь, — сказала Наира. — Они ждали месяцы. Подождут ещё день. А ты не поможешь, если свалишься. Сама Наира тоже обходила людей. Но смотрела другое. Яромир лечил тела. Наира видела души. Она шла по нишам и переходам, и тьма внутри неё тянулась к каждому человеку, как тянутся корни к воде, и читала. Не мысли — состояние. Не слова — боль. То, что скрывалось за глазами, за лицами, за молчанием. И среди больных, среди раненых, среди тех, кого Яромир лечил и кто выздоравливал, были другие. Те, кого нельзя вылечить золотым светом, потому что их раны не в теле. Люди, которых выбросили. Так это называлось здесь — «выбросили». Когда цепь выпивала всё, силу, волю, разум, и озарённый переставал быть полезным, его выбрасывали. Как выбрасывают сломанный инструмент. Они оказывались на улице, или в горах, или в канаве, и если им везло, их подбирали бунтовщики Хакана. Если не везло, они умирали. Те, кого подобрали, лежали в дальних нишах. Безучастно, тихо, глядя в пустоту. Глаза их были открыты, но пусты. Глаза людей, в которых не осталось ничего. Ни боли, ни страха, ни надежды. Ничего. Куклы. Живые куклы, которые дышали, сердце их билось, но внутри не было никого. Наира присела рядом с первым — молодой женщиной, лунной, с длинными спутанными волосами и пустым взглядом. Положила ладонь ей на лоб. Закрыла глаза. И позвала. Не голосом — силой. Тьмой. Тем умением, которому учили в храме Ночи: находить потерянных в темноте и вести обратно к свету. Она потянулась внутрь, глубоко, за пустые глаза, за молчание, за стену, которой женщина отгородилась от мира, и нашла. Маленькую, съёжившуюся искру. Спрятавшуюся. Ту, что когда-то была человеком. Вернись, позвала Наира. Вернись. Здесь безопасно. Цепи нет. Ты свободна. Женщина моргнула. Раз. Другой. Зрачки сузились. И медленно, как рассвет, как первый луч солнца после долгой ночи, в пустых глазах появилось что-то, присутствие. Кто-то вернулся. Кто-то снова был дома. Женщина посмотрела на Наиру и заплакала. Наира держала её за руку, пока она плакала, а потом пошла к следующему. И вытащила ещё одного. И ещё. И ещё. Каждый раз одно и то же: тьма, глубина, поиск, зов, маленькая искра, вздрагивающая в ответ и медленное, мучительное возвращение. Каждый раз слёзы. Каждый раз — Наира, держащая за руку, пока человек вспоминает, как быть человеком. А потом она увидела его. В самой дальней нише, в углу, на каменном полу, худой, молодой, черноволосый мужчина. Нахрейнец, по чертам лица, по смуглой коже, по строению скул. Лежал неподвижно, с закрытыми глазами, дыхание его было ровным, тело расслабленным и он выглядел точно так же, как остальные «выброшенные»: пустая кукла, пустой кувшин. Но Наира чувствовала другое. Тьма. Сильная, глубокая тьма, не пустота сломанного, а тьма озарённого. Настоящая, живая, пульсирующая. Спрятанная. Не выпитая цепью — укрытая. Она склонилась к нему. Мягко положила ладонь на лоб. Закрыла глаза и позвала, как звала остальных. И он схватил её разумом, мгновенно, как захлопывается капкан. Тьма внутри него вцепилась в тьму Наиры, Наиру рвануло вниз, в глубину, в чужой разум и она поняла. Он не был сломан. Он спрятался. Уйдя глубоко в себя, так глубоко, что цепь не смогла до него добраться. Его посчитали пустым, выбросили, а он лежал и ждал, скрываясь в собственной тьме, как змея скрывается под камнем. Умный. Сильный. Опасный. Но он заблудился. Спрятался так глубоко, что потерял дорогу обратно. И теперь, когда Наира позвала, вцепился в неё, как тонущий вцепляется в верёвку. — Отпусти, — Наира пыталась вырваться, тьма боролась с тьмой и чужой разум держал её, не отпуская. — Отпусти, я помогу, но отпусти! Она была сильнее. Храмовая выучка, годы тренировок, благословение верховной жрицы — всё это давало ей преимущество, она вырвалась, оттолкнув чужую тьму. Мужчина распахнул глаза. Чёрные, живые, полные огня и ярости. Он сел рывком и его худое, заострённое лицо, с тёмными кругами и впалыми щеками, исказилось от гнева. — Ты кто такая?! — набросился он на Наиру, голос его был хриплым от долгого молчания, но громким, яростным. — Что ты пыталась со мной сделать?! Ты лезешь в мой разум, пробиваешь мою защиту… — Я жрица ночи, — спокойно ответила Наира, выпрямляясь. — И я пыталась помочь. Вижу, что помогла — ты очнулся. — Жрица ночи? — мужчина окинул её цепким, оценивающим взглядом. Его глаза прошлись по ней: короткая степная одежда, загорелое лицо, серебряная подвеска в волосах, кинжалы на поясе. — Жрица ночи? С бесстыдно открытым лицом, обожжённым солнцем? Без вуали, без храмовых одежд, без… — он презрительно скривился. — Ты лгунья! — Ты почему кричишь на мою сестру? Сархан появился из перехода, бесшумно, мгновенно, как появлялся всегда, когда чуял опасность. Серебряное мерцание вспыхнуло вокруг него, его глаза были холодными, а лицо таким, каким оно бывало перед дракой: неподвижным, спокойным, смертельно опасным. — Сестру? — нахрейнец зло, хрипло, расхохотался. — Знаем мы таких братьев! Степняк и нахрейнка, какая трогательная семья! Какая ты жрица ночи? Ты шлюха, продающая себя за чужую силу! Тишина. Короткая. Страшная. Сархан двигался быстрее, чем Яромир мог уследить. Одно мгновение он стоял в проходе, а в следующее нахрейнец был вжат спиной в каменную стену и рука Сархана, сияющая серебром, держала его за горло, а ноги мужчины болтались в воздухе. — Что ты сказал? — голос Сархана был тихим. Очень тихим. — Отпусти его, старший брат, — Наира подошла и коснулась руки Сархана. — Он не в себе. Он несколько месяцев прятался в собственном разуме. Он не понимает, где он и что происходит. — Он прекрасно сознаёт, что говорит, — процедил Сархан, не отпуская. Серебро на его коже горело ярче и нахрейнец, прижатый к стене, начал задыхаться, его лицо багровело. — Извинись, — сказал Сархан, глядя ему в глаза. — Или я тебя убью. — Отпусти его, брат, — подошёл Яромир. — Давай я его убью. — Брат, — нахрейнец перевёл взгляд на Яромира. — Ещё один брат. Интересная семейка: степняк, златоборец и нахрейнская… — Заканчивай предложение, — посоветовал Яромир, — и это будут твои последние слова. Нахрейнец замолчал. Посмотрел на Сархана, на серебряное мерцание, на холодные глаза, на руку, сжимающую горло. Потом на Яромира, на синие глаза, в которых не было ни капли обычной солнечной доброты. Потом на Наиру, стоящую между ними, маленькую, с кинжалами на поясе и коброй, медленно поднимающей голову из-за ворота. Что-то в его лице изменилось. Не страх, он кажется не умел бояться. Но осознание. Понимание, что эти трое не играют. — Да отпустите вы его, — сказала Наира устало. — Если что, я его сама убью. Что, думаете, не справлюсь? — Справишься, — хмуро сказал Яромир. — Ещё как справишься, — подтвердил Сархан, но хватку не ослабил. — Но он тебя оскорбил. Давай я ему хотя бы зубы выбью? Пару штук? Остальные оставлю. — Я тебе сам выбью! — задушенно возопил нахрейнец и в этом возгласе, хриплом, придушенном, яростном, была такая искренняя убеждённость, что Яромир на мгновение залюбовался. — Сархан. Яромир. Пожалуйста, — сказала Наира. — Я с ним сама разберусь. Сархан посмотрел на неё. Потом на нахрейнца. Потом снова на Наиру. И разжал руку. Нахрейнец тяжело, неуклюже свалился на каменный пол, хватаясь за горло и кашляя. — Смотри у меня, — сказал Сархан, глядя на него сверху вниз. — Ещё одно слово и зубы будут наименьшей из твоих потерь. — Наира, если что — зови, — сказал Яромир. — Мы рядом. Они ушли и Наира осталась наедине с нахрейнцем, который сидел на полу, потирал горло и смотрел на неё с выражением, в котором злость мешалась с чем-то другим. — И чего же ты от меня хочешь, жрица ночи? — спросил он наконец и голос его стал чуть тише. — Если ты жрица. В чём я сомневаюсь. — Ничего, — сказала Наира. Она спокойно села напротив него, скрестив ноги, как садятся жрицы перед просителем. — Я от тебя не хочу ничего. Я пришла помочь. Помогла. Ты очнулся. На этом моя помощь заканчивается. Дальше сам. — Только не зли моих братьев, если хочешь остаться жив, — добавила она. — Что бы ты ни думал, они действительно мои названные братья. И они действительно убьют любого, кто меня оскорбит. Сархан — не задумываясь. Яромир — подумав, но результат будет тот же. — Названные братья, — повторил нахрейнец и в голосе его было недоверие. — Степняк, златоборец и жрица ночи. Названные братья. Такого не бывает. — Бывает, — пожала плечами Наира. — Нас троих позвал цветок. Мы встретились в пути и решили идти вместе. Мы многое пережили в дороге, больше, чем я могу рассказать и больше, чем ты поверишь. И моя внешность, и моя репутация — это меньшее, что меня сейчас беспокоит. Я была в храме Ночи лучшей из молодых жриц. Я была Назиром, степным мальчиком в шапочке от дурного глаза. Я штурмовала стены Нарема и усыпляла тюрьмы. И мне всё равно, что ты обо мне думаешь. Нахрейнец смотрел на неё. Молча. И что-то в его лице медленно менялось, как меняется небо перед рассветом, ярость уходила и на её место приходило что-то другое. — Вас позвал цветок, — сказал он. — И вы идёте вместе? — Да, — кивнула Наира. — Вместе легче. Я бы не ушла далеко сама. Она всмотрелась в него, глубже, внимательнее, тем взглядом, от которого не спрячешься, и увидела. — Тебя тоже позвал цветок, — сказала она тихо. Нахрейнец дрогнул. Едва заметно, но Наира увидела. — Ты мог бы идти с нами, — сказала она. — Дорога одна, цель одна. Вместе безопаснее. Нахрейнец посмотрел на неё, долго, пристально. Потом выпрямился, подбородок его вздёрнулся и в чёрных глазах вспыхнула яростная, болезненная гордость, гордость человека, который потерял всё, кроме неё. — Ну уж нет, — сказал он. — Я не променяю шанс получить цветок на защиту, как слабая женщина. Я дойду сам. Своими ногами, своей силой. Без братьев, без попутчиков, без… — Как знаешь, — Наира пожала плечами. Без обиды, без разочарования. Она поднялась. Расправила плечи. Посмотрела на нахрейнца сверху вниз и в глазах её было что-то, чего он не ожидал. Не злость, не презрение. Уважение. Тихое, ровное уважение к человеку, который выбрал свой путь, даже если этот путь глупый. Потом она подняла руку и коснулась его лба кончиками пальцев. — Лёгкой дороги, — сказала она и голос её стал другим, глубоким, идущим откуда-то из самого сердца храма Ночи, из того места, где голос жрицы становится голосом богини. — Пусть тьма защитит тебя, дорога будет пряма и глаза всегда видят истину. Это были не просто слова. Тьма хлынула от её пальцев, мягкая, тёплая, живая. Настоящее благословение, от сердца, с полной силой жрицы ночи. Оно вошло в него и Наира почувствовала, как чужая тьма отозвалась и стала чуть ярче. Глаза нахрейнца распахнулись. Широко. Удивлённо. Он чувствовал это — благословение, идущее от девушки, которую он секунду назад называл лгуньей и хуже. Настоящее храмовое благословение тьмы, которое дают те, кто имеет право давать. — Спасибо, — сказал он. И глубоко поклонился, прижав ладонь к сердцу, с тем почтением, которое оказывают жрицам в Нахрейне. — Меня зовут Раван. Ты действительно жрица ночи. Я прошу прощения. За все слова. — Извинения приняты, — кивнула Наира. — До свидания, Раван. Возможно, мы ещё встретимся. В Долине Цветения. — Возможно, — тихо сказал он. Наира повернулась и пошла по каменному переходу, к свету, к братьям, которые наверняка стояли за поворотом и слушали каждое слово, хотя обещали уйти. Она знала их. Она знала, что Сархан прислонился к стене с видом праздного безразличия, а Яромир делал вид, что рассматривает потолок. И она знала, что оба были готовы ворваться в любую секунду. Так и было. — Всё? — спросил Сархан, отлепляясь от стены. — Всё, — кивнула Наира. — Живой? — спросил Яромир, перестав изучать потолок. — Живой. И с зубами. Все на месте. — Жаль, — сказал Сархан. — Жаль, — согласился Яромир. Наира посмотрела на них, на двух своих невыносимых, прекрасных, готовых убить за неё братьев, и улыбнулась. — Пойдёмте, — сказала она. — У нас ещё много работы. И они пошли. Трое. Как всегда. *** Поздним вечером, вообще-то ночью, далеко за полночь, когда пещеры бунтовщиков наконец затихли и последние лампы в переходах догорели, они собрались втроём. Пещерка, которую им выделили, была маленькой, но почти уютной, если слово «уютный» применимо к каменному мешку с низким потолком и земляным полом. Кто-то расстелил для них одеяла. Кто-то оставил кувшин с водой и миску с фруктами. Кто-то, и Яромир подозревал, что это была та самая женщина, которой он вернул способность ходить, положил у входа маленький букет горных цветов, собранных на склоне над каменоломнями. Мелочь, но от этой мелочи что-то щемило в груди. Айсель уснула раньше в соседней пещерке, рядом с теми, с кем провела весь день, рассказывая о цепи, о городе, о ловцах. Она нашла своё место. Среди тех, кто понимал. Трое остались одни. Они еле держались на ногах — все трое, каждый по своей причине. Яромир отдал столько золотой силы за день, что руки дрожали и в глазах плыли цветные пятна, тело было ватным, как после тяжёлой болезни. Наира вытащила из тьмы семерых «сломанных», семь раз ныряла в чужой разум, семь раз звала, семь раз держала за руку, пока человек вспоминал, как быть собой, и каждый раз это забирало часть её собственной силы, её собственного тепла. Сархан провёл весь день, рассказывая, объясняя, показывая и не только это. — Яромир утверждает, что мы должны поесть, — сказал Яромир, ставя котелок на угли маленького костерка, разведённого в углу пещерки. Дым уходил в трещину в потолке, кто-то из бунтовщиков давно приспособил её под дымоход. — Яромир прав. Яромир всегда прав, когда дело касается еды. — Яромир говорит о себе в третьем лице, значит, совсем устал, — пробормотала Наира. Она свернулась под боком у Сархана и сладко зевала, глаза её закрывались сами собой. — Я в принципе согласна, что надо поесть. Но мне лень вставать. Мне даже лень жевать. Мне лень дышать. — Мне тоже лень, — сказал Сархан. Он полулежал, привалившись к каменной стене, с Наирой под боком, глаза его были прикрыты и лицо бледное от усталости. — Я поем завтра. Или послезавтра. Когда встану. Наира приоткрыла один глаз и удивлённо посмотрела на Сархана. — Тебя так утомили разговоры, старший брат? — спросила она. — Ты целый день сидел и рассказывал. Как тебя угораздило устать от собственного голоса? Ты же можешь говорить бесконечно. — Он тоже лечил, — сказал Яромир, не оборачиваясь от котелка. Сархан открыл глаза и посмотрел на Яромира. Красноречиво. Тем взглядом, каким смотрят на человека, выдавшего чужой секрет. — Ты тоже умеешь лечить? — Наира села, мгновенно проснувшись, и уставилась на Сархана. — Ты никогда не говорил. Ты всё время отнекивался, когда Яромир предлагал тебе помочь с ранами. Ты говорил «не хочу» и «как дорога решит». А сам… — Яромир преувеличивает, — лениво ответил Сархан, снова закрывая глаза. — Я не целитель. Я не умею то, что умеет он, сращивать кости, закрывать раны, восстанавливать ткани. Это солнечное умение, лунным оно недоступно. — Он умеет снимать боль, — невозмутимо продолжал Яромир, помешивая что-то в котелке. — Жар и воспаление тоже. Серебряная сила, направленная определённым образом, охлаждает, очищает, успокаивает. Он провёл полдня, обходя тех, до кого я не добрался, и снимал боль у каждого. Молча. Руку на лоб и держит, пока человек не уснёт. А ещё, — он обернулся и посмотрел на Сархана с выражением человека, намеренного выдать все секреты до единого, — он умеет делать зелье из чистой воды. Берёт воду, пускает в неё серебряную силу и вода становится лечебной. Не знаю как, но работает. Я видел — одна женщина пила и язва на ноге, которую я не мог закрыть полностью, затянулась за час. Сархан приоткрыл глаза. Посмотрел на Яромира. Взгляд его обещал многое. — Мне сейчас лень, — медленно, раздельно сказал он, — но потом. Я с тобой. Разберусь. — Хорошо, — невозмутимо кивнул Яромир, снимая котелок с углей и разливая дымящуюся похлёбку по чашкам. — Как сможешь встать, так и разберёшься. А теперь, — он протянул чашку Наире, потом Сархану, и рядом с каждой чашкой положил маленькую лепёшку, — берите еду и ешьте. Оба. Это не обсуждается. Наира приняла чашку и лепёшку с видом человека, которому вручили непосильную ношу. Сархан — с видом человека, которого заставляют делать что-то глубоко бессмысленное. Но оба начали есть — медленно, через силу, потому что Яромир смотрел и не собирался отворачиваться, пока не увидит пустые чашки. Они ели молча. Похлёбка была простой, из того, что нашлось в запасах бунтовщиков: крупа, сушёные коренья, щепотка соли. Не уха из свежего улова, не щедрый обед на берегу бухты, но горячая, сытная и приготовленная Яромиром, что делало её лучше любого пиршества. Потом Сархан заговорил. Тихо, серьёзно, жуя лепёшку. — Мы можем задержаться ещё на день-два. Не больше. — Он помолчал. — Нить натянулась. Вы же тоже чувствуете? Яромир кивнул. Он чувствовал, с тех пор как приснился цветок, золотая сила внутри него тянулась куда-то, тянулась упрямо и настойчиво, как тянется компасная стрелка к северу. Дорога звала. Цветок звал. И чем дольше они оставались на месте, тем сильнее было это натяжение, ноющее, как зубная боль, и Яромир знал, что у Сархана и Наиры оно было таким же. — Да, — сказал Яромир. — Цветок зовёт. Торопит. Мне приснился ещё раз, позапрошлой ночью. Он цветёт. Раскрывается. И ждать не будет. — Что ж, — сказала Наира, отставляя пустую чашку. Голос её был спокойным, деловым, несмотря на усталость. — Мы сделали, что могли. У них теперь есть люди, владеющие силой, те, кого Яромир вылечил, те, кого я вернула. Айсель останется с ними и будет учить лунных — Сархан научил её достаточно. Хакан мудрый. Он справится. А мы действительно должны двигаться дальше. Нас ведь трое. Призванных. Если мы не дойдём до цветка вовремя… — Дойдём, — сказал Сархан. Тишина. Потрескивание углей. Далёкий звук капающей воды в переходах. — Остров врат и розовый мост, — тихо сказал Сархан и голос его изменился, стал мягким, напевным, каким он начинал сказки. — Это будет хорошее начало новой сказки. За Наремом, за горами, за последними землями, которые знают карты, лежит остров. Без названия на картах, потому что карты до него не добираются. Остров врат. И на нём — мост. Розовый, из камня, которого нет больше нигде в мире. Мост между миром людей и миром, где растёт цветок. Так говорят сказки. — Знаю я несколько сказок про этот мост, — сказал Яромир, голос его был мрачным. — Мне они не нравятся. В златоборских былинах мост охраняет страж и чтобы пройти, нужно отдать то, что дороже всего. В одной — витязь отдал меч. В другой — зрение. В третьей… — он замолчал. — В третьей — жизнь. — Я тоже знаю, — кивнула Наира. — В храмовых преданиях мост — это испытание. Не стража и не плата, а испытание. Мост показывает тебе правду о себе. Всю правду. И если ты её выдержишь — пройдёшь. Если нет — мост не пропустит. — Красивые сказки, — сказал Сархан. — И страшные. Но давайте сначала туда попадём. А то кто его знает, что нам готовит дорога до моста. — Верно, — согласился Яромир. — До моста ещё нужно дойти. А у нас нет карт на те земли, нет коней, кроме Аргуна, нет… — Есть дорога, — перебил Сархан. — Три дороги. Золотая, серебряная и чёрная. Они ведут к одной долине. Всегда вели. С первого дня. Он посмотрел на них и в его тёмных глазах, усталых, но ясных, было что-то новое. Не авантюрный блеск, не безрассудный огонь, уверенность. Тихая, ровная, глубокая. Уверенность человека, который впервые за очень долгое время знает, куда идёт. — Дорога приведёт, — сказал он. — Она всегда приводит. Нужно только слушать. Наира сладко зевнула и уткнулась лицом ему в плечо. — Тогда завтра, — пробормотала она. — Всё завтра. А сейчас — спать. — Послезавтра, — поправил Яромир. — Завтра — ещё один день здесь. Я обещал мальчику с рукой, что вернусь. — Послезавтра, — согласился Сархан. Они улеглись в маленькой пещерке, на одеялах, пахнущих камнем и дымом, втроём, как ложились уже столько раз: Наира посередине, Яромир слева, Сархан справа. Искра свернулась у ног Яромира. Сехра обвилась вокруг руки Наиры. Кара устроился на каменном выступе над ними, сложив крылья. И Яромир, засыпая, подумал: остров врат. Розовый мост. Правда о себе. Цветок, раскрывающийся раз в тысячу лет. Впереди конец дороги. Или начало новой. И трое призванных, солнце, луна и тьма, спали рядом, и их дороги были сплетены, и нить, ведущая к цветку, пульсировала в темноте, тонкая, яркая, нетерпеливая. Скоро.