Глава 50. Прощание

На следующий день они снова лечили, учили, обсуждали планы. Каждый час был на счету и каждый знал, что это последний день. Яромир вернулся к мальчику с рукой, как обещал. И к старухе с кашлем, которой вчера не хватило сил долечить. И к тем, кого вчера вытащила Наира из тьмы, они были в сознании, но слабы и тела их нуждались в том же, в чём нуждались их души: в тепле, в свете, в исцелении. Он работал — щедро, как всегда, но осторожнее, потому что Наира следила. Каждый раз, когда золотой свет в его ладонях начинал мерцать и тускнеть, она появлялась рядом с чашкой дымящегося отвара и непреклонным «сядь, пей, отдохни». Наира помогла очнуться всем потерянным душам — всем, до единого. Семерых она вернула вчера, ещё четверых сегодня. Одиннадцать человек, вытащенных из тьмы, в которую их загнала цепь. Одиннадцать маленьких, съёжившихся искр, которые снова стали людьми. Не все сразу, некоторым нужны были дни, недели, может быть, месяцы, но они были здесь, в мире и их глаза были живыми. Потом она работала с теми, кто был детьми ночи, озарёнными тьмой, потерявшими связь со своей силой. Их было немного, шестеро, но каждый нуждался в том, чего не мог дать никто, кроме жрицы. Наира учила их заново чувствовать тьму. Показывала, как позвать её, как направить, как не бояться. Ставила звёздную стену и впускала их внутрь и в священном пространстве тьма отзывалась своим детям и люди плакали, потому что чувствовали то, что считали утраченным навсегда. К ней подошёл Раван. Он выглядел иначе, чем вчера. Одет в чистое, найденное где-то среди запасов бунтовщиков. Чёрные длинные волосы собраны в хвост. И глаза, вчера яростные, сегодня были спокойными. — Я пришёл попрощаться, — сказал он, остановившись в нескольких шагах. Голос его был ровным, уважительным, без вчерашней злости. — Ухожу сегодня. Пока светло. — Так быстро? — Наира повернулась к нему и на лице её мелькнула тревога. — Ты же ещё не поправился! Ты провёл месяцы в собственном разуме, тебе нужно восстановиться, набраться сил… Как ты пойдёшь? У тебя есть деньги? Еда? Оружие? Подожди, я соберу тебе вещи с собой. Она уже вскочила и развернулась к выходу. Раван смотрел на неё большими удивлёнными глазами. Вчера эта девушка вырвалась из его ментального захвата, выдержала его оскорбления, удержала двух братьев от убийства и дала ему настоящее храмовое благословение. А сегодня суетилась, как наседка, беспокоясь, есть ли у него деньги на дорогу. — Спасибо за заботу, госпожа, — сказал он и в голосе его мелькнуло что-то, похожее на растерянность. — Я здоров. И я кое-что собрал с собой. Не беспокойся. — Подожди, — Наира подняла палец. — Стой здесь. Жди. Не вздумай уходить. Я сейчас вернусь. И метнулась прочь. — Тебе нравится этот грубиян, — сказал Сархан, появившийся рядом с ней в переходе бесшумно, как тень. Наира, рывшаяся в их общих сумках и выкладывающая на камень лепёшки, вяленое мясо и пузырьки с зельями, подняла голову. — Я за него беспокоюсь, — сказала она, не прекращая укладывать. — Он глупый и упрямый. Идёт один, без спутников, без друзей, без ничего. Считает, что попросить помощь — слабость. Прямо как мой любимый старший брат. — Нет, — возмутился он. — Я, конечно, глупый и упрямый, но совсем не так, как он. Я хотя бы не обзываю людей, которые мне помогают. — Ты просто убегаешь от них посреди ночи, — парировала Наира. Сархан замолчал. Потом хмыкнул. — Ладно, — сказал он. — Ты права. Но я хотя бы не называл тебя… тем словом. — Он извинился, — Наира положила в сумку горсть монет из их общего запаса. — Он был не в себе. Месяцы в собственном разуме — это не шутка. Представь: ты заперт внутри себя, в темноте, один, и не знаешь, выберешься ли. А потом кто-то врывается в твою защиту и ты не понимаешь, друг это или враг. — Всё равно, — упрямо сказал Сархан. — Но если тебе так будет спокойнее, собери этого дурака в дорогу. Был бы умным, пошёл бы с нами. — Я уже не думаю, что идти с нами всегда безопаснее, — тихо сказала Наира и в глазах её мелькнула тень — лаэришская шахта, тюрьма Нарема, скала забвения. — И ты бы его прибил по дороге. — Ну да, — Сархан кивнул без тени раскаяния. — Ты права. Прибил бы. На второй день, самое позднее. — И добавил: — Покажи ему карту. А то ещё заблудится и погибнет, а ты потом будешь переживать. — Ты самый лучший старший брат, — Наира крепко обняла его и побежала обратно с собранной сумкой. Раван стоял, где она оставила его, не ушёл. Ждал. И по тому, как он стоял, прямо, с поднятым подбородком, со скрещёнными руками, было видно, что ждать ему не нравится, но он ждёт, потому что она попросила. — Вот, — Наира подала ему сумку. — Здесь припасы на неделю, лечебные зелья, от жара, от воспаления, от боли, и деньги. Немного, но на корабль хватит. И не вздумай отказываться. Раван посмотрел на сумку. Потом на Наиру. Что-то в его лице дрогнуло, та самая гордость, яростная и болезненная, и он хотел отказаться, Наира видела это по сжатым губам, по напрягшимся скулам. Но потом, может быть вспомнив вчерашнее благословение, может быть просто устав сопротивляться доброте, которую не заслужил, он принял. — Спасибо, госпожа, — сказал он и поклонился. Глубоко, по-нахрейнски. Как кланяются жрицам. — Теперь смотри, — Наира развернула контрабандистскую карту, нарисованную на парусине. — Лучше всего тебе добраться вот сюда. Видишь? Тарос. Независимый порт, ни Нарему, ни кому другому не подчиняется. Контрабандисты, торговцы, свободные люди. Никто не спрашивает, кто ты и откуда. Найдёшь корабль на остров врат. Сейчас, говорят, многие туда плывут. Раван наклонился к карте, запоминая. — Я не забуду твою доброту, — сказал он, выпрямившись. — Будь осторожен, — сказала Наира. — И ешь. Ты слишком худой. Раван усмехнулся и на мгновение из-за гордости и ярости проглянул другой человек. Молодой. Красивый. Потерянный. — До свидания, госпожа, — сказал он. — Возможно, мы ещё встретимся. В Долине Цветения. — Возможно, — кивнула Наира. — Лёгкой дороги, Раван. Он поклонился ещё раз и ушёл быстрым, уверенным шагом, закинув сумку на плечо. Наира смотрела ему вслед, пока чёрная фигура не скрылась в переходе. А Яромир беседовал с Хаканом. Они сидели в большой пещере вдвоём, у догорающего костра. Хакан пил воду из глиняной чашки и белые незрячие глаза его были устремлены куда-то, куда зрячие глаза не достигают. — Я могу попробовать вылечить ваши глаза, — сказал Яромир. Он думал об этом с первой встречи, с того момента, как увидел белые, затянутые бельмами глаза старика. — Я не знаю, получится ли, я не такой целитель, как Радомысл, мой наставник. Но я могу попробовать. Золотая сила лечит многое. Может быть и это. Хакан повернул к нему голову. Белые пустые глаза смотрели на Яромира и на морщинистом лице старика появилась улыбка. Тёплая, мягкая, чуть печальная, улыбка человека, которому предложили вернуть то, без чего он научился жить. — Не утруждайся, мальчик, — сказал он. — Это не болезнь. Это проклятие. Я носил цепь двадцать лет и цепь выпила глаза, но не за то, что я был слаб. За то, что был упрям. За то, что отказывался подчиняться, раз за разом, год за годом. И цепь отвечала, каждый отказ стоил мне чего-то. Сначала — силы. Потом — здоровья. Потом — зрения. Я заслужил эту слепоту. Своим упрямством и нежеланием видеть то, что было перед глазами. А теперь, — он чуть улыбнулся, — теперь я вижу яснее, чем когда имел глаза. — Я могу помолиться Солнцу, — сказал Яромир. — Попросить снять проклятие. Он послушает. Он… — Нет нужды, — мягко перебил Хакан. — Я уже давно привык. Двадцать лет — долгий срок. За двадцать лет учишься видеть иначе: силой, сердцем, чутьём. Я вижу тебя, мальчик, не лицо, но суть. Вижу золотой свет и доброе сердце. Вижу твоих друзей — серебро и тьму. Этого мне достаточно. Он поставил чашку на камень. — Давай лучше поговорим о деле, — сказал он и голос его стал деловым. — Вы сделали достаточно. Больше, чем я надеялся. Вы вернули заблудшие души. Одиннадцать человек, мальчик, одиннадцать, которых мы считали потерянными навсегда. Вы вылечили больных, тех, кого мы лечили травами и молитвами месяцами, без надежды. Вы дали людям надежду, а это дороже любого лекарства. Можете отправляться в путь со спокойной совестью. — Мы действительно не можем остаться дольше, — вздохнул Яромир. — Цветок нетерпелив. Иначе бы помогли больше. — Вы помогли больше, чем понимаете, — сказал Хакан. — Не считай только вылеченных. Считай тех, кто видел, как вы лечите. Кто слышал, как лунный рассказывает о разорванной цепи. Кто смотрел, как маленькая жрица ночи возвращает людей из тьмы. Это — семена. Они прорастут. А теперь слушай, — голос его стал тише, серьёзнее. — Вам покажут тайную тропу отсюда через ущелья, к независимому порту Тарос. Это не наремский порт, там нет цепей и ловцов. Свободные люди, свободные корабли. Оттуда ходят суда на остров врат. Сейчас многие плывут туда. Не удивляйтесь. Цветок расцветает раз в тысячу лет и весть об этом разошлась далеко. Люди любопытны и корыстны. Они плывут посмотреть, как озарённые идут за цветком. Некоторые — просто зеваки. Но большинство — нет. Они будут ждать возвращения. Не у цветка, к цветку они не пойдут, боятся, знают, что дорога к Долине убивает непризванных. Но они будут ждать на обратном пути. Голос его стал жёстче. — Нет, они не будут пытаться отобрать цветок. Все знают, что это навлечёт проклятие. Но они будут пытаться убедить отдать его добровольно. Пытаться подкупить — золотом, кристаллами, чем угодно. Пытаться разжалобить — больные дети, умирающие старики, последняя надежда. Пытаться пригрозить — армиями, осадами, войнами. Будут лгать, хитрить, обманывать. Будут предлагать союзы и клясться в вечной дружбе. Там, говорят, уже целый город вырос на берегу — город зевак, купцов и хитрых лжецов. Будьте осторожны. Он повернул белые глаза к Яромиру и Яромир почувствовал, что старик видит его. По-настоящему. — Ты самый рассудительный из вашей тройки, — сказал Хакан. — Лунный — смелый, но безрассудный. Жрица — мудрая, но молодая. А ты — прямой, честный, и у тебя есть то, чего нет у них: терпение. Береги своих друзей. От других и от самих себя. — Спасибо за наставление, — Яромир поклонился. Хакан не видел поклона, но почувствовал и кивнул в ответ. *** На следующее утро они собрались уходить. Провожали их все — весь лагерь, три десятка с лишним человек, высыпавших из пещер и переходов, стоящих вдоль тропы, ведущей к выходу. Те, кого Яромир вылечил, мужчина, стоящий на своих ногах, женщина с чистым лицом, мальчик, сжимающий и разжимающий пальцы руки, которая снова двигалась. Те, кого Наира вернула, с живыми, влажными глазами, ещё не вполне понимающие, где они. Те, кого вдохновил Сархан, слабые, сломанные, но теперь знающие, что цепь можно победить. Они долго прощались с Айсель. Девушка стояла у входа в пещеру, маленькая, тонкая, с серебряной подвеской у виска и с глазами, полными слёз. Она не плакала, держалась, стиснув зубы, но когда Наира обняла её, плотину прорвало. Они стояли, обнявшись, и плакали обе. Наира шептала что-то ей на ухо, Айсель кивала и снова плакала. Яромир подошёл следующим. Осторожно обнял. — Ты справишься, — сказал он. — Ты сильная. Сильнее, чем думаешь. И ты здесь нужна, этим людям. Тем, кто на цепи и ещё не свободен. Ты знаешь, каково это, и поэтому можешь помочь лучше, чем мы. Айсель кивала и плакала и Яромир чувствовал, как у него самого щиплет глаза. Потом Сархан. Он стоял перед Айсель и не находил себе места. Переступал с ноги на ногу, засовывал руки в карманы и вынимал обратно, смотрел в сторону, смотрел на неё, снова в сторону. Сархан, который мог рассказать сказку перед сотней людей, не моргнув глазом, Сархан, который рвал цепи и прыгал за борт, не мог найти слов для прощания с худенькой девочкой, которую спас. — Веди себя разумно, — наконец сказал он. И тут же хмыкнул: — Это, конечно, странное наставление от меня. Я последний человек, который имеет право учить кого-то разумности. Но постарайся. Учи тех, кого сможешь. Лунных — как чувствовать силу. Сломанных — как не сдаваться. Ты умеешь. Я видел, как у тебя получается, у тебя получается лучше, чем у меня. Я надеюсь, мы ещё увидимся. На обратном пути. Когда вернёмся из Долины, а мы вернёмся, мы заедем за тобой. Обещаю. Береги себя, маленькая сестричка. Айсель бросилась ему на шею. Сархан крепко обнял её и стоял так. Айсель плакала в его плечо и серебряные подвески мерцали у обоих у виска, маленькие лунные огоньки. — Спасибо, — прошептала она. — За всё. За цепь. За силу. За сказки. За то, что ты сказал «беги». — Беги, — тихо сказал Сархан. И улыбнулся. — А потом вернись. Мы вернёмся тоже. Потом троица попрощалась с Хаканом. Старик стоял у входа в большую пещеру, прямой, как копьё, с белыми волосами на ветру, его белые глаза были устремлены на них и он видел, как видел всегда, не лица, а суть. — Идите с миром, — сказал он. — Солнце, луна и тьма. Трое призванных. Раз в тысячу лет. Идите и вернитесь. Мы будем ждать. — Мы вернёмся, — сказал Яромир. — Я знаю, — кивнул Хакан. — Я это вижу. И они ушли. Трое. По тайной тропе между скал, через ущелья и перевалы, вниз, к морю, к порту, к острову врат. Сархан вёл Аргуна, Наира и Яромир рядом. Кара парил в небе. Искра дремала в сумке. Сехра обвилась вокруг руки Наиры. Позади оставались каменоломни, люди в них и Айсель, маленькая фигурка у входа, машущая рукой. Впереди — остров врат. Розовый мост. Долина Цветения. Цветок, расцветающий раз в тысячу лет. И три дороги, золотая, серебряная и чёрная, сплетённые в одну.