Глава 48. Бунтовщики

Тугрул достал из-за пазухи грязную ткань, замусоленную, просоленную, свёрнутую вчетверо и развернул её на камне. Это была карта. Она была нарисована от руки, на куске парусины, углём и чем-то бурым, похожим на засохшую кровь, кривая, грубая, со стрелками, крестиками и непонятными значками, но удивительно подробная. Карта человека, который знает местность ногами, а не глазами. — Вам нужно сюда, — Тугрул ткнул заскорузлым пальцем в точку среди нарисованных горных хребтов. — Старые каменоломни. Вход — вот здесь, между двумя скалами, похожими на рога быка. Не перепутаете. — А мы где? — спросил Сархан, наклоняясь над картой. — Вот здесь, — палец переместился к побережью. — Бухта. Отсюда до каменоломен день пути, если морем. Могу вас отвезти вот до сюда, — палец скользнул вдоль берега, — высадить в тихой бухточке, а оттуда полдня пешком в горы. — Нет, — Сархан покачал головой. — Коня ты на свою лодку не возьмёшь, так что показывай, как по суше добраться. Тугрул посмотрел на Аргуна, стоящего поодаль, на серого коня-спутника, который был больше и тяжелее обычной лошади, потом на свою лодку, едва державшуюся на воде без коня. — По суше, по суше, — проворчал он, почёсывая затылок. — Это будет непросто, парень. И опасно. Там горная тропа, узкая, в одном месте по карнизу над обрывом, а в другом через ущелье по каменному мосту, который того и гляди рухнет. Может, ну его, коня? Оставь здесь, мы присмотрим, заберёшь потом. — Это мой спутник, — сказал Сархан, голос его стал твёрдым, не допускающим обсуждения. — Я не могу его оставить. Тугрул вздохнул. — А он у тебя уменьшаться не умеет? — спросил он с надеждой. — Ну, как рысь вон та, которая то большая, то маленькая? Если бы он стал, скажем, размером с собаку… — Нет, — ответил Сархан. — Не умеет. — Это жаль, что не умеет, — искренне сказал Тугрул. — Очень жаль. Тогда слушайте. Он склонился над картой и начал показывать, водя пальцем, отмечая ногтем. — Вот здесь подниметесь в горы. Тропа начинается у раздвоенного камня, похожего на клюв, не пропустите, он приметный. Дальше вверх, вдоль ручья, пока ручей не уйдёт под камни. Потом направо, через перевал. На перевале будет развилка — берите левую тропу, правая ведёт в тупик, и там, говорят, водятся горные кошки. Дальше карниз над ущельем, вот здесь, — он ткнул пальцем, — самое опасное место. Узкий, осыпающийся, с одной стороны скала, с другой пропасть. Человек пройдёт, конь — не знаю. Если конь у тебя умный — пройдёт. Если нет… — Умный, — сказал Сархан. — Тогда, может, пройдёт, — Тугрул не выглядел убеждённым. — Дальше спуск в долину, через неё к двум скалам-рогам. Там вас встретят. Или не встретят — они осторожные. Но если встретят, скажите, что от Тугрула. Они меня знают. Он выпрямился и посмотрел на них тяжёлым взглядом. — Будьте осторожны, — сказал он. — Шею не сверните. И не подставляйтесь. Нарем близко, их разъезды бывают в горах. Если увидите кого, прячьтесь. Не геройствуйте. — Спасибо, — Сархан поклонился. — Вы нам очень помогли. Больше, чем должны были. — Спасибо за вашу помощь, — поблагодарила Наира и голос её был тёплым, искренним. — За всё. За лодку, за припасы, за степной отвар. За то, что предупредили о цепях. За письмо. За всё. Контрабандисты замялись. Тугрул покраснел, насколько это было возможно для обветренного моряка с кожей цвета старого дерева, и стал смотреть себе под ноги. — Да что вы, — пробормотал он. — Мы же не так. Мы же за деньги. Работа такая. Привезти, отвезти… — За деньги вы привозили муку и ткань, — сказала Наира. — А степной отвар искали по всему Кхарсету, потому что знали, что он ему нужен. Это не за деньги. Тугрул совсем смутился и стал изучать свои сапоги с таким вниманием, будто видел их впервые. — Ладно, — буркнул он. — Ладно. Удачи вам. И если… — он замялся, — если что-нибудь получится с этими бунтовщиками… ну, дайте знать. Мы тут. Мы никуда не денемся. Мало ли чем сможем помочь. Молодой контрабандист с серьгой подошёл к Айсель и неловко протянул ей что-то — маленький свёрток. — Это… мёд, — сказал он, не глядя ей в глаза. — Горный. Хороший. На дорогу. Айсель приняла свёрток и тихо, застенчиво улыбнулась. Контрабандист покраснел до ушей и быстро отошёл. Все тепло попрощались. Тугрул пожал руку Яромиру. Хлопнул Сархана по плечу. Поклонился Наире. И ушёл к лодке. Залатанный парус наполнился ветром, лодка вышла из бухты, Тугрул обернулся у руля и поднял руку. Яромир поднял руку в ответ и подумал, что мир устроен странно: ты находишь друзей там, где меньше всего ожидаешь, среди пиратов и контрабандистов, среди тех, кого называют сбродом и подонками, и они оказываются добрее и честнее, чем жрецы в золотых храмах. Вечером они покинули бухту. Собрались быстро, за эти дни научились укладываться в считанные минуты. Сумки, припасы, одеяла, кинжалы Наиры, инструменты Яромира, чёрный пузырёк с настоем чёрного лотоса, фигурки спутников, завёрнутые в ткань, три кристалла, мерцающие серебряным и чёрным светом и звенящий шарик Искры. Яромир потушил костёр, залив его морской водой. Наира обошла хибарку, проверяя, не забыли ли чего. Айсель прибрала внутри, аккуратно, по-деревенски, оставив чище, чем было. — Прощай, хибарка, — сказал Сархан, стоя на пороге. — Ты была хорошим домом. — Она была ужасным домом, — сказала Наира. — Она была нашим домом, — сказал Яромир и оба замолчали, потому что он был прав. Они двинулись в путь. Аргун шёл впереди. Сархан вёл его в поводу по каменистой тропе и конь ступал осторожно, выбирая место для каждого копыта. За ними — Наира, Яромир, Айсель. Кара взмыл в небо и растворился в вечерних сумерках, чёрная точка на фоне розового неба, осматривая окрестности, разведывая путь. Искра дремала в сумке. Сехра обвилась вокруг руки Наиры. Тропа шла вверх — от побережья в горы, от моря к камню, от тепла к прохладе. С каждым шагом воздух становился суше, резче, запах соли уступал запаху камня и горных трав. Раздвоенный камень, похожий на клюв, нашёлся быстро, приметный, как и обещал Тугрул. За ним тропа сузилась и полезла вверх, вдоль ручья, журчащего между камнями. Шли молча. Дорога требовала внимания, камни шатались под ногами, тропа петляла и в сгущающихся сумерках каждый шаг мог стать последним, если не смотреть под ноги. Когда совсем стемнело, Наира пустила Сехру вперёд. Кобра скользнула по камням, бесшумная, невидимая в темноте, и Наира шла за ней, чувствуя дорогу чужими глазами. — Кара сверху, Сехра снизу, — сказала она. — Мы между ними. Если кто-то появится, узнаем заранее. Дорога становилась всё уже и опаснее. Ручей ушёл под камни, как и обещал Тугрул, и тропа повернула направо, на перевал. Здесь было холодно, ледяной, пронизывающий ветер дул из ущелья. Наира куталась в плащ Сархана, Айсель стучала зубами и только Яромир, согревающий себя золотой силой, шёл без дрожи. Потом карниз. Тугрул не соврал: узкий, осыпающийся, шириной в два шага, с одной стороны скала, уходящая вверх, с другой чёрная, бездонная пропасть, из которой поднимался холодный ветер и далёкий шум воды. Человек прошёл бы. Конь… — Давайте я вас свяжу, — сказал Яромир, остановившись на краю карниза. — Чтобы никто никуда не свалился. — Чем свяжешь? — спросил Сархан, который осторожно вёл Аргуна, поглаживая его по шее и шепча что-то на степном языке. Конь нервничал, переступал копытами, фыркал, косил глазом на пропасть. — Золотой сетью, — ответил Яромир. — Привяжу всех одного к другому, если кто-нибудь оступится, остальные удержат. И я удержу сетью. — Давай, — согласилась Наира без колебаний. Яромир поднял руки и золотые нити потянулись от его ладоней. Обвились вокруг пояса Сархана, вокруг Аргуна, вокруг Наиры, Айсель, и соединили всех в одну связку. Только верёвка эта была живой, мягкой и не могла порваться. Они пошли. Сархан шёл первым, ведя Аргуна. Конь ступал за хозяином, осторожно, медленно, прижимаясь боком к скале, серебряная сила текла между ними и копыта находили опору там, где казалось опоры не было. Камни осыпались из-под копыт, летели в пропасть и долго было слышно, как они ударяются о стены ущелья далеко внизу. Наира шла за Аргуном, положив руку на его круп, и смотрела глазами Сехры, скользившей впереди по карнизу, проверяя каждый камень. Яромир шёл последним, держа золотую сеть, готовый подхватить любого. Айсель шла между ними, маленькая, тихая, с побелевшим лицом, и не смотрела вниз. Карниз тянулся вечность. Шаг, ещё шаг, ещё. Камень под ногой качнулся, Яромир натянул сеть, и камень ушёл из-под ноги, но нога нашла другую опору, и они шли дальше. И прошли. К утру они были по другую сторону перевала, в зелёной и тихой долине, с ручьём на дне и двумя скалами на горизонте, похожими на рога быка. Здесь Сархан замедлил шаг. — Помедленнее, — сказал он тихо. — Нас заметили. Яромир ничего не видел, ни движения, ни тени, ни блеска. Но Кара, круживший высоко в небе, передал хозяину и Сархан знал. — Двое. На скалах, слева. Ещё один — справа, за камнем. Лучники, кажется. Нас рассматривают. — Я чувствую их силу, — тихо сказала Наира. — Тьма. Все трое — озарённые тьмой. Они шли медленно, открыто, не прячась, давая себя рассмотреть. Четверо путников, конь и ястреб, не армия, не отряд, не угроза. Когда они подошли к скалам-рогам, двум каменным столбам, поднимающимся из земли, как зубы великана, Сархан остановился. Поднял руки ладонями вперёд. — Доброе утро, — сказал он по-нахрейнски и голос его разнёсся по тихой долине. — Гостей принимаете? Тишина. Ветер шевелил траву. Кара кружил высоко, не снижаясь. — Это смотря какие гости, — ответил голос откуда-то из камней, из расщелины, из-за скалы, невозможно было определить. Голос был хриплым, осторожным, голос человека, привыкшего не доверять. — Желанные, — ответил Сархан и улыбка тронула его губы. — Вы нас сами пригласили. Письмо от троих озарённых — солнце, луна и тьма. С печатями. Помните? Молчание. Долгое. Потом негромкий, невнятный шёпот, кто-то совещался за камнями. — Ну проходите тогда, — наконец ответил голос и в нём, за осторожностью и недоверием, мелькнуло любопытство. — Только ведите себя тихо. И без фокусов. — Без фокусов, — пообещал Сархан. И они прошли между скалами-рогами, в тень, в прохладу, в неизвестность. Горная тропа привела их к тому, что ждало по ту сторону: к людям, которые прятались, боялись, надеялись и ждали кого-то, кто скажет им, что цепь можно разорвать. *** Переходы пещеры были тёмными, извилистыми, но не мёртвыми. Жизнь текла по ним, как кровь по жилам, тихая, настороженная, привыкшая прятаться. Яромир чувствовал их раньше, чем видел. Люди, десятки людей, укрывшихся в каменном лабиринте старых каменоломен, и каждый нёс в себе что-то. Одни — обычные, без дара, без силы, простые люди, пришедшие сюда, потому что больше некуда. Другие — озарённые, Яромир ощущал их, как ощущают тепло от далёкого костра: серебряные искры лунных, тёмные, глубокие колодцы ночных, и неожиданно, редко, как вкрапления золота в породе, те, кого он привык называть волхвами. Наделённые силой для служения, не рождённые с ней, а получившие от бога, как Ичтака в Лаэрише, только эти получили давно, и сила в них была тусклой, усталой, как угли, которые долго не раздували. Их провожатый, молодой, тощий, с настороженными глазами, без силы, простой человек, вёл их молча по переходам, которые знал наизусть. Мимо ниш в стенах, где горели масляные лампы. Мимо ответвлений, из которых доносились голоса, звуки, запахи еды. Мимо детей, Яромир с удивлением увидел детей, двоих или троих, прижавшихся к стене и смотрящих на чужаков огромными глазами. Мимо женщины, стиравшей бельё в каменном жёлобе. Мимо мужчин, молча точивших оружие у стены. Целое поселение. Подземное, тайное, невидимое миру. Люди, которые ушли, потому что оставаться было смертельно опасно. Большая просторная пещера открылась за последним поворотом, с высоким сводом, освещённая множеством масляных ламп, отчего стены мерцали рыжим, тёплым светом. В центре каменное возвышение, вытесанное самой природой, похожее на широкое кресло и в этом кресле сидел человек. Хакан. Старый. Очень старый, иссушённый временем, как дерево, стоящее на ветру столетиями. Его тёмная, морщинистая кожа обтягивала кости и руки, лежащие на коленях, были похожи на корни. Белые длинные волосы свободно падали на плечи. Одет он был просто, в светлое, чистое, без украшений, и на его изрезанном морщинами лице была та особенная, тихая сила, какая бывает у людей, переживших всё, что можно пережить, и не сломавшихся. Глаза его были открыты, но пусты. Белёсые, незрячие, затянутые бельмами. Слепой. Двадцать лет на цепи подчинения, говорил Тугрул. Двадцать лет и глаза сгорели, выпитые цепью до пустоты. Но когда четверо вошли в пещеру, Хакан повернул голову и посмотрел прямо на них. Не глазами — чем-то другим. Волхв, подумал Яромир. Служитель солнца. Он видел это, не зрением, а золотой силой, которая отзывалась на родственное, как камертон отзывается на ноту. В Хакане была сила, дарованная солнцем. И от этого Яромиру стало спокойнее. Человек с дарованной силой солнца не может быть злодеем. Не может. — Какие интересные гости, — сказал Хакан. Голос его был негромким, сухим, хрипловатым и он произносил слова медленно, как произносят слова люди, для которых каждое слово имеет вес. Он смотрел прямо на них слепыми, белыми глазами, и видел. Может быть силу, а не лица. Может быть, свет, а не черты. Но видел. — Солнечный, — сказал он и белые глаза остановились на Яромире, — который разрушил лаэришский храм и покарал отступника. О тебе говорят от побережья до гор. Говорят — молния с неба, белый огонь, рысь размером с лошадь. И что ты оставил им Книгу Солнца на их языке. Это правда? — Правда, — кивнул Яромир. — Лунный, — взгляд переместился к Сархану, — разорвавший цепь подчинения голыми руками. О тебе тоже говорят. И что ты умер и воскрес — тоже говорят, хотя в это я верю меньше. — Я не умирал, — привычно пожал плечами Сархан. — Жрица ночи, — Хакан повернулся к Наире и белые глаза задержались на ней дольше, чем на остальных. — Не совершившая ещё ничего столь же громкого. Но не менее могущественная. Может быть более. Ты тихая, дочь тьмы, но я чувствую, что стоит за этой тишиной. Наира не дрогнула. Не покраснела. Выдержала незрячий взгляд спокойно, с жреческим достоинством. — И лунная девочка, — голос Хакана смягчился, когда он посмотрел на Айсель. — Освобождённая из цепей. Три года. Я знаю, каково это. Рад, что ты жива, дитя. Айсель поклонилась, низко, до земли, как кланяются старшим в деревнях. — Приветствуем достопочтенного Хакана, — Наира поклонилась и голос её был ровным, тёплым, уважительным. Ей дали говорить, молчаливо, без обсуждения, потому что все трое знали: из них четверых Наира говорит лучше всех. Не красивее — это умел Сархан. Не честнее — это умел Яромир. Правильнее. Точнее. С тем жреческим чутьём, которое подсказывает нужное слово в нужный момент. — Мы пришли узнать, как мы можем помочь. Нас позвал цветок и мы не можем надолго остаться. Наша дорога ведёт к Долине Цветения и мы должны идти. Но мы готовы помочь чем сможем, пока мы здесь. Хакан слушал. Белые глаза были неподвижны, но лицо живым, внимательным. — Значит, вы идёте за цветком? — спросил он и в голосе его мелькнуло удивление. — Все вместе? Солнце, луна и тьма — к одному цветку? — Вместе сподручнее, — сказал Яромир просто. Хакан помолчал. Потом медленно кивнул. — Трое призванных, идущих вместе. Раз в тысячу лет, — тихо сказал он. — Не чаще, чем расцветает сам цветок. Что ж. Могу только пожелать вам удачи в вашем походе. Дорога к Долине меняется и я не смогу подсказать путь. Но, может быть, вы найдёте его сами. Вместе. — Расскажите нам, чем мы можем помочь вам, — сказал Сархан, подаваясь вперёд. — У вас здесь люди, которым нужна помощь. Раненые, сломанные, те, кого покалечила цепь. Мы здесь. Мы можем. Скажите — что нужно. Хакан повернулся к нему. Белые, незрячие, пустые глаза смотрели на Сархана и Яромиру показалось, что старик улыбнулся. Едва заметно, одним уголком сухих губ. — Что ж, — сказал он. — Раз вы предлагаете, я приму. Нас здесь три десятка с лишним и помощь нужна всем. Он повернулся к Яромиру. — Ты не только разрушитель храмов, солнечный, — сказал он. — Ты ещё и целитель. Я чувствую это в твоей силе, она тёплая, мягкая, живая. Помоги, чем сможешь тем, кого покалечила цепь. У нас есть люди, которые не могут ходить с тех пор, как их сняли с цепи. Есть те, чьи раны не заживают. Есть те, кто не говорит и не слышит. Цепь ломает не только силу, она ломает тело. Помоги им. — Помогу, — кивнул Яромир. Хакан повернулся к Сархану. — В тебе кипит серебро, лунный, — сказал он. — Я чувствую его отсюда, яркое, бурлящее, как горный ручей после весны. Ты единственный, кто разорвал цепь. Расскажи нам как. Не только словами — покажи. Научи. У нас здесь есть лунные — слабые, сломанные, потерявшие веру в свою силу. Если они узнают, что цепь можно победить, это изменит всё. — Расскажу, — сказал Сархан. — И покажу. И научу, чему смогу. Хакан повернулся к Наире. Белые глаза задержались на ней, долго, пристально, и Яромир увидел, как чуть дрогнула бровь старика. — А ты, дочь ночи, — сказал он медленно, — видишь больше, чем остальные. Расскажи сама, чем ты можешь помочь. Я чувствую в тебе силу, которой нет у других. Ту, что лечит не тело, а душу. Наира помолчала. Потом сказала: — У вас есть люди, которые были на цепи долго. Годы. Их тела, может быть, вылечит Яромир. Но не тела повреждены сильнее всего. Цепь выпивает волю, а когда волю выпили, остаётся пустота. И в эту пустоту приходит всё: страх, стыд, вина, кошмары. Я жрица ночи. Кошмары, страхи, мёртвые, приходящие во сне, это моё ремесло. Я могу помочь тем, кто не спит. Тем, кто боится закрыть глаза. Тем, чьи души сломаны. Хакан кивнул. — Хорошо, — сказал он. — Очень хорошо. Потом повернулся к Айсель. — А ты, девочка, — голос его стал ещё мягче. — Ты можешь сделать то, чего не может никто из них. Ты можешь рассказать. Просто рассказать своими словами, своим голосом. Что после цепи силу можно восстановить. Что можно снова чувствовать луну. Что можно снова быть собой. Они не поверят озарённым, которые никогда не были на цепи. Но тебе поверят. Потому что ты одна из них. И ещё расскажи, что ты знаешь о городе. О стражах, о ловцах, о том, как они работают. Всё, что помнишь. Каждая мелочь может спасти чью-то жизнь. Айсель подняла голову. Посмотрела на Хакана, на слепого старика, двадцать лет просидевшего на цепи, и в глазах её, ещё недавно затравленных, стояла тихая, ровная решимость. — Расскажу, — сказала она. — Всё расскажу. — Тогда я пока пойду с Яромиром, — сказала Наира, поднимаясь. — Помогать больным. Мне нужно увидеть, с чем мы имеем дело, прежде чем начну работать с душами. Яромир будет лечить тела, а я буду смотреть глубже. — А мы с Айсель останемся здесь, — Сархан кивнул. — Расскажем то, что знаем. Они разделились, впервые за долгое время, добровольно, по делу, не из-за беды. Яромир и Наира пошли с провожатым в дальние переходы каменоломен, туда, где лежали больные. Сархан и Айсель остались с Хаканом, и голос Сархана, тихий, уверенный, мягкий, зазвучал в пещере, рассказывая то, что он знал: о серебряной силе, о цепи, о том мгновении, когда он взял металл в руки и потянул, и серебро хлынуло из него волной и цепь поддалась. А Яромир шёл по переходам и думал, что Хакан — мудрый старик. Он распределил их точно, безошибочно, по способностям, по силам, по тому, что каждый из них мог дать. Яромир — тело. Наира — душу. Сархан — надежду. Айсель — веру. Четверо. Четыре дара. И может быть, может быть, этого хватит.