Глава 52. Ночной разговор

Наира проснулась от ощущения тревоги и несколько мгновений лежала в темноте, не понимая, что её разбудило. Не звук — в комнате было тихо. Не холод — ночь была тёплой. Не кошмар — ей ничего не снилось. А потом поняла. Сархана не было рядом. Не то чтобы он обязан был быть рядом, они спали в отдельных комнатах, впервые за долгое время, потому что постоялый дом позволял, но Наира чувствовала его. Всегда. С того момента, как их дороги переплелись, серебряная и чёрная, луна и ночь, она ощущала его присутствие, как ощущают тепло костра за спиной, не оглядываясь. И сейчас это тепло было далеко. Не за стеной — дальше. На краю, на границе её чутья. После всего, что случилось, после Лаэриша, после «ты не моя сестра», после Нарема, после тюрьмы и цепей, после скалы забвения и серебряного костра, для её душевного спокойствия ей нужно было знать, где он. Что с ним. Что он не ускакал в ночь на Аргуне, не бросился в очередное безумие, не решил, что всем будет лучше без него. Она встала, накинула на плечи его плащ, который таскала с собой с Лаэриша, и вышла из комнаты. Сархан был на открытой террасе. Постоялый дом был построен на склоне и терраса нависала над крышами нижнего города. С неё открывался вид на весь Тарос — на порт, на мачты, на тёмное море, блестящее в лунном свете. Луна стояла высоко, полная, серебряная, яркая, Сархан сидел на перилах террасы, свесив ноги наружу и смотрел на неё. Он не повернулся, когда она вышла, но Наира знала, что он почувствовал её. Так же, как она чувствовала его. Серебряное и чёрное. Всегда. Она подошла и встала рядом. Молча. Не спрашивая, не требуя, просто встала, положив руки на перила, лунный свет лежал на её лице и ветер шевелил волосы. Сархан молчал. Смотрел на луну. Потом, не оборачиваясь, не отводя глаз от неба, протянул руку. Наира взяла его руку, маленькие пальцы в его ладони, тёплые, знакомые, и Сархан мягко потянул её к себе, поднял на перила, усадил рядом, обнял. И они сидели так на перилах террасы, над ночным городом, смотрели на луну, на порт, на корабли, покачивающиеся у причалов и на серебряную дорожку, лежащую на воде. — Что тебя беспокоит, старший брат? — тихо спросила Наира. Сархан молчал. Долго. Так долго, что Наира уже думала — не ответит. Или отшутится, как обычно. Скажет «мне лень» или «ничего» или «луна красивая, вот и смотрю». Поставит стену. Спрячется за улыбкой. Как всегда. Но он не отшутился. — Я скучаю, — тихо сказал он. Голос его был таким, каким Наира не слышала его прежде. Не хриплым от боли, не мёртвым от вины, не лёгким от притворного безразличия. Просто тихим. Голосом человека, говорящего правду, потому что больше не может не говорить. — Я скучаю по моей семье, — сказал он. Наира не шевельнулась. Не перебила. Слушала. — Понимаешь, — продолжал Сархан и слова шли медленно, трудно, — я всё это время держал их. Своей силой, своим серебром, своими волосами. Они не могли уйти, потому что я их не отпускал. Это мучило их и мучило меня. Кошмары каждую ночь, рты без звука, глаза, смотрящие из темноты. Это было… плохо. Невыносимо. Но они были рядом. Он помолчал. — А теперь их нет. Два слова. Простых. И за ними — пустота, огромная, как степь. — Они погрузились в лунную реку. Ушли к богине. Они переродятся другими людьми, в другое время, в другом месте. Может быть, через сто лет, может быть, через тысячу. Отец станет кем-то другим и не будет помнить ни степи, ни коней, ни ссоры, погубившей всех. Мать станет кем-то другим и не будет помнить серебряную птичку и сына, которого звала серебряным соколом. Братья, сестра, бабка — все. Другие. Новые. Не мои. Голос его дрогнул. — И я действительно остался один. По-настоящему, до конца. Мы никогда не встретимся. Никогда. Раньше я мог обманывать себя. Говорить: они со мной, они в моих волосах, в моём серебре, они рядом, я чувствую их. Это было враньё, это было болезнью, это было проклятием, но это было хоть что-то. Хоть тень присутствия. А теперь… Он не договорил. — Ты не один, — сказала Наира. Тихо, просто, без нажима. — Ты же знаешь, что ты не один. Мы с Яромиром — твоя семья. Названная, да. Не кровная. Но настоящая. Мы тебя не оставим. Никогда. Что бы ты ни говорил, что бы ни делал, куда бы ни убегал — мы найдём. Мы уже доказали это. — Я знаю, — сказал Сархан и голос его был хриплым. — Я знаю. Вы шли за мной через море. Спасали из тюрьмы. Ловили, когда я падал со скалы. Сидели рядом, когда я спал. Лечили, кормили, терпели. Сделали для меня столько, что мне никогда не отплатить. Я очень вам благодарен. Правда. Больше, чем могу сказать. — Но мне всё равно одиноко, — прошептал он. — Я будто потерял свою семью снова. Первый раз, когда вернулся и увидел мёртвых. Второй, когда отпустил их. И второй раз… — голос его сломался, — второй раз больнее. Потому что первый раз у меня украли, а второй — я отдал сам. Наира ничего не сказала. Что она могла сказать? Что боль пройдёт? Не пройдёт. Не скоро. Что он справится? Он и так справляется — каждый день, каждую минуту. Что всё будет хорошо? Может быть. А может нет. Она не стала говорить. Она просто обняла его крепче маленькими, сильными, тёплыми руками, прижалась к нему и молчала. И Сархан заплакал. Не так, как плакал в тюрьме, слабыми, беспомощными слезами истощённого тела. Не так, как плакал у серебряного костра, слезами прощания. По-другому. Тяжело, горько, глубоко. Слёзы лились потоком по щекам, по подбородку, по шее, он всхлипывал, плечи его тряслись и он обнимал Наиру, вцепившись в неё, как вцепляются в единственное, что держит на поверхности. Наира держала его. Молча, крепко, не отпуская. Маленькая жрица ночи, сидящая на перилах террасы над ночным городом, с лунным светом на лице и с плачущим степняком в руках. Она не утешала, утешение было бы ложью и они оба это знали. Она просто была рядом. Как стена, в которую можно упереться. Как земля, на которую можно упасть. Он плакал долго. Она держала, гладила его по коротким волосам, молчала, лунный свет лежал на них обоих и ночной ветер пах морем и свободой. Потом слёзы кончились, Сархан затих, его дыхание выровнялось, он поднял голову и посмотрел на Наиру мокрыми, красными, опустошёнными глазами. — Что бы я без тебя делал, — сказал он. — Мне даже страшно представить, — ответила Наира и в голосе её была улыбка, тихая, тёплая, чуть дрожащая. — А что бы я делала без тебя? — Возможно, наслаждалась бы скучным путешествием, — Сархан улыбнулся, улыбка его была мокрой и кривой — Без штормов, без тюрем, без скал забвения. Спокойно доехала бы до цветка. Сорвала бы его. Вернулась бы в храм победительницей. — Не говори так, — серьёзно сказала Наира. — Я бы без тебя пропала. Без тебя и Яромира. Помнишь Мирах? Я стояла в трактире, бандиты наступали и я не знала, что делать. Я, жрица ночи, лучшая из молодых, с парными кинжалами и коброй, стояла и не знала, что делать. А потом ты просочился через толпу и утащил меня. И с тех пор… — она помолчала, — с тех пор я знаю, что делать. Потому что вы рядом. — Без Яромира бы точно пропали, — вздохнул Сархан. — Оба. Он нас кормит, лечит, сторожит, вытаскивает из пещер и ловит золотыми сетями. Без него мы бы давно лежали где-нибудь, мёртвые и голодные. Наира хмыкнула. — У нашего солнечного брата есть лишь один недостаток, — продолжал Сархан задумчиво. — А может, это тоже достоинство. Он решительно не может не спать по ночам. — Конечно достоинство, — улыбнулась Наира. — Нам тоже стоит пойти спать. Завтра у нас много дел. Корабль, остров врат, розовый мост, Долина Цветения, цветок, расцветающий раз в тысячу лет. Мелочи. Сархан усмехнулся. Потом бесшумно спрыгнул с перил на террасу и обернулся к Наире. Протянул руки, обхватил её за талию, аккуратно снял с перил и поставил на пол. — Ну что ж, — сказал он. — Спать так спать. Они стояли друг напротив друга в лунном свете, на террасе, над спящим городом. Маленькая жрица ночи и лунный странник. Сестра и брат. — Спасибо, — тихо сказал Сархан. — За то, что пришла. За то, что не спросила ничего лишнего. За то, что просто была рядом. — Всегда, — ответила Наира. — Всегда, старший брат. Даже когда ты этого не хочешь. Особенно — когда не хочешь. Сархан улыбнулся. Коснулся пальцем серебряной подвески у её виска. — Спокойной ночи, маленькая госпожа. — Спокойной ночи, дурак. И они разошлись по комнатам. Полная луна стояла над Таросом, ночь была тёплой, море шептало у причалов и где-то далеко за морем, за островами, за последними землями, которые знают карты, ждал цветок. И три дороги, золотая, серебряная и чёрная , тянулись к нему, сплетённые в одну.