Глава 57. Розовый мост

Они встали на рассвете как по зову. Все трое проснулись одновременно, в один и тот же миг, как будто что-то невидимое коснулось их и сказало: пора. Яромир открыл глаза и увидел розовое сияние моста, лежащее на их лицах, как рассветный луч. Наира уже сидела, глаза её были ясными, сосредоточенными. Сархан стоял у Аргуна, положив руку на шею коня и смотрел на мост. Умылись молча. Позавтракали без разговоров, без шуток, без обычной перепалки. Степной чай из нового чайника, лепёшки, фрукты. Каждый ел медленно, тщательно, как едят перед боем, не потому что голоден, а потому что тело должно быть сытым. Потом сборы. Яромир проверил упряжь Рыжего, каждый ремень, каждую пряжку, каждый узел. Подтянул подпругу. Проверил, как приторочены сумки, чтобы не болтались, не мешали, не соскользнули. Наира сделала то же с Лейлой, провела ладонью по ремням, подёргала, подтянула. Сархан проверил Аргуна, седло, подпруга, уздечка, конь стоял неподвижно, позволяя и серебряные глаза его были спокойными. Кара сидел на новом кожаном наруче. Искра в сумке, с шариком. Сехра за пазухой Наиры. Всё было готово. Они подошли к мосту. Камень Эрлика был пуст. Ни человека, ни пса, ни кувшина с вином. — Может, он ушёл куда-то на ночь, — сказала Наира. — А может, решился, — тихо сказал Сархан. Они посмотрели на мост. На розовое основание, вросшее в скалу. На дугу, поднимающуюся над морем. На туман, мерцающий на дальнем конце. — Может, решился, — повторил Яромир. — Хорошо бы. За ними наблюдали. Яромир чувствовал взгляды, десятки, может быть, сотни, из лагеря, с холмов, с причалов. Весь остров смотрел. Трое озарённых у розового моста. Момент, ради которого они все приплыли. Но им уже было не до этого. — Я пойду первым, — сказал Сархан. И Яромир не стал спорить, потому что это было правильно. Сархан — самый быстрый, самый чуткий. Если мост ударит, он почувствует первым. — Наира посередине. Ты, Яр, последним. Наира кивнула. Яромир кивнул. Они сели верхом. Аргун переступил копытами, как переступает боевой конь перед атакой. Лейла прижала уши, но Наира погладила её по шее и кобылка успокоилась. Рыжий фыркнул и мотнул головой, Яромир ощутил ладонью привычное тепло, конь был готов. — Теперь — нити, — сказал Яромир. Сархан поднял руку, и тонкая, мерцающая серебряная нить потянулась от его ладони. Наира подняла свою и чёрная нить, пульсирующая тёмным светом, протянулась навстречу. Яромир принял обе, серебряную в левую руку, чёрную в правую, золотая сила хлынула от него, обволакивая, оплетая, связывая. Три нити, золотая, серебряная, чёрная, сплелись в одну верёвку. Яромир обвил ею всех троих, и коней, и спутников. Он почувствовал их. Обоих. Ровное, быстрое сердцебиение Сархана. Частое, сильное сердцебиение Наиры. И свои собственные руки, тёплые, крепкие, держащие. И они двинулись на мост. Копыта Аргуна ступили на розовый камень и камень отозвался. Не звуком — вибрацией, тихой, глубокой, проходящей через копыта, через ноги, через всё тело. Мост был живым. Яромир почувствовал это мгновенно, не как чувствуют дерево или камень, а как чувствуют присутствие. Что-то огромное, древнее, спящее и проснувшееся, когда они ступили на него. Они шли. Спокойно, собранно, шагом. Внешне — три всадника, неторопливо поднимающихся по розовой дуге над морем. Внутри — каждый боялся по-своему и каждый прятал свой страх по-своему. Сархан за лёгкой улыбкой. Наира за жреческой неподвижностью лица. Яромир за прямой спиной и сжатыми челюстями. Отступать было некуда. Позади — остров, зеваки, прошлое. Впереди — туман, неизвестность, цветок. Кони шли тихо, копыта звенели по розовому камню и с каждым шагом мост поднимался выше, море отступало вниз, воздух становился другим, розоватым, тёплым, пахнущим чем-то, чему не было названия. Туман приближался. Сархан вошёл в него первым и Яромир увидел, как серебряный силуэт растворился в розовом мерцании. Потом Наира и чёрная тень исчезла. Потом он сам. Розовый туман обнял его, мягко, тепло, как обнимает вода и мир исчез. И всё изменилось. Яромир оказался один. Один в розовом тумане, без коня, без Искры, без друзей. Нить, связывавшая их, золотая, серебряная, чёрная, исчезла, как будто её никогда не было. Руки его были пусты. Вокруг ничего. Только розовый свет, мягкий, ровный, бесконечный, без источника, без направления, без теней. Горячая, слепая, животная паника ударила в него. Сархан! Наира! Он открыл рот, чтобы крикнуть и не смог. Голос не шёл. Горло сжалось и звук утонул в розовом тумане, как камень тонет в воде. Он сделал шаг и под ногами был камень. Розовый, тёплый, гладкий. Мост. Он всё ещё на мосту. Но один. Он заставил себя дышать. Медленно, глубоко, как учил Радомысл. Вдох — золотой свет внутри. Выдох — страх наружу. Вдох — ясность. Выдох — паника. Это не может быть на самом деле. Это наваждение. Это испытание моста. Наира говорила — «мост показывает правду о себе». Степная сказка — «страж спрашивает о цене». Златоборская былина — «три вопроса и отвечать нужно честно». Он не один. Они рядом, просто он не видит их. Нити не порваны, просто скрыты. Мост разделил их, как и боялся Яромир, но разделил не по-настоящему, а для испытания. Он должен пройти своё. — Здравствуй, солнечный странник. Голос. Звонкий, хрустальный, не мужской и не женский, не старый и не молодой. Голос самого моста, или стража, или того, что стояло за розовым туманом и было древнее всех сказок. — И тебе здравствуй, — ответил Яромир. Голос его вернулся, хриплый, но твёрдый. — Что тебя сюда привело? — спросил голос. — Моя дорога, — ответил Яромир просто. — Золотая дорога, которую я увидел в тот день, когда цветок позвал. Она привела меня через Златоборье, через ничейные земли, через Мирах, через море, через шторм, через огонь и камень. И привела сюда. — И чего же ты хочешь? — спросил голос. Яромир помолчал. Не потому что не знал ответа, а потому что хотел сказать правду. Всю правду. Без красивых слов и без притворства. — Вернуться домой, — сказал он. — С моими друзьями. Живыми и невредимыми. Вернуться в Златоборье, в святилище, к Радомыслу. Обнять Ладу. Посадить дерево во дворе. Жить. — А если они вернутся живыми и невредимыми, — спросил голос и в нём не было ни угрозы, ни насмешки, только вопрос, чистый и прозрачный, как розовый камень, — а ты — нет? Яромир закрыл глаза. Представил: Сархан и Наира, возвращающиеся домой. Сархан — свободный, без кошмаров, со смехом в глазах. Наира — сильная, мудрая, с открытым лицом и серебряной подвеской. Вместе. Живые. А он — нет. Где-то здесь, на мосту, в розовом тумане, отдавший то, что было нужно. — Если так, то хорошо, — сказал он. — Если я останусь, а они вернутся — хорошо. Это правильная цена. А наоборот — не согласен. Наоборот я не приму. Лучше я, чем они. — Докажи, — сказал голос. Перед Яромиром появился чурбачок, маленький, из тёмного плотного дерева. И рядом с ним лежал нож, резец, похожий на его собственный, из лаэришского набора, но другой. Его раскалённое лезвие светилось. Не красным жаром железа — белым, солнечным, слепящим. Нож, выкованный из того же огня, которым Яромир сжёг верховного жреца Лаэриша. Белый огонь. Яромир откуда-то знал, что должен делать. Не голосом — не было голоса. Не мыслью — не было мысли. Знанием, идущим откуда-то из-за пределов слов, из того места, где золотая сила встречается с чем-то большим. Он должен вырезать. Из этого чурбачка, этим ножом. Вырезать то, что вырезал всегда, только по-настоящему. Без притворства. Без утайки. Он сел. На розовый камень, в розовом тумане, один и взял чурбачок в левую руку, а нож в правую. Лезвие обожгло ладонь. Боль была невыносимой. Не обычной болью ожога, другой. Глубокой, проникающей, как будто огонь вошёл не в кожу, а в кость, в кровь, в сердцевину. Яромир стиснул зубы и не отпустил. Пальцы его сжали рукоять, кожа зашипела, запахло палёным и боль прокатилась по руке, по плечу, по всему телу. Но он не отпустил. И начал вырезать. Цветок, который он вырезал все эти дни, спрятанный от всех, секретный. Раскалённый нож легко резал дерево, легче, чем обычный, линии выходили точными и плавными и лепестки проступали из чурбачка один за другим, нежные, тонкие, совершенные. Руки его покрывались ожогами. Пальцы вздувались пузырями, лопались, кровоточили и кровь шипела на раскалённом лезвии, но он продолжал. Потому что цветок. Потому что для них. Деревянный цветок, вырезанный горящими руками, его подарок. Его правда. То, что он прятал от всех, что вырезал тайком, что не показывал ни Сархану, ни Наире, потому что стеснялся, потому что не был уверен, потому что боялся, что не получится. Цветок возникал в его горящих пальцах лепесток за лепестком, изгиб за изгибом, и каждый лепесток стоил ему ожога, и каждый изгиб крика, проглоченного и не выпущенного. Он вырезал. И вырезал. И вырезал. И когда последний лепесток лёг на место, тонкий, совершенный, живой, огонь с ножа перешёл на руки, а с рук на всё тело. Яромир вспыхнул, весь, от макушки до пят, белым, солнечным, ослепительным пламенем. И боль стала всем. И мир стал огнём. И он горел, и цветок в его руках не горел. И он сгорел. И остался прекрасный деревянный цветок. С тонкими лепестками, с изогнутым стеблем, с листьями, в которых видна была каждая прожилка. Живой. Тёплый. Пахнущий деревом и солнцем. И тишина. Наира оказалась одна. Розовый туман мягко обнял её и когда она обернулась, за ней не было ни Лейлы, ни Сархана, ни Яромира. Даже Сехра исчезла, впервые за всё путешествие кобра не было рядом и рука Наиры, привычно потянувшаяся к вороту, нашла пустоту. Она одна. Но Наира была жрицей ночи. И жрицы ночи знают, что такое темнота, одиночество, испытание и не боятся. Или боятся, но идут. Она быстро успокоилась. Выровняла дыхание. Прикрыла глаза, прислушиваясь к тьме внутри себя и тьма отозвалась. Она здесь. Она с ней. Даже без Сехры, даже без братьев — тьма с ней. Это испытание. Это иллюзия. Мост проверяет. Она была готова к чему-то подобному. Верховная жрица учила: «Когда придёт тьма — не беги. Стой. Слушай. Отвечай». — Здравствуй, маленькая жрица ночи. Голос, звонкий, хрустальный, тот же, что слышал Яромир, но для Наиры он звучал иначе. Глубже. Темнее. Как звучит голос богини, когда она говорит через звёзды. — Что привело тебя сюда? — Здравствуй, страж моста, — Наира поклонилась. — Меня привела моя дорога. Чёрная дорога, которую я увидела в тот день, когда цветок позвал. — И чего же ты хочешь, маленькая жрица ночи? Наира помолчала. Не долго, она знала ответ, знала давно, может быть с того самого вечера у костра, когда Сархан рассказал первую сказку, но хотела произнести его правильно. — Хочу, чтобы мои названные братья были счастливы, — сказала она. — Яромир — чтобы вернулся домой, к Ладе, к Радомыслу и жил долго и мирно, как заслужил. Сархан — чтобы перестал считать себя виноватым, нашёл покой и смеялся так, как смеётся, когда забывает, что несчастен. — А для себя, маленькая жрица? Наира улыбнулась. Тихо, чуть грустно. — Я бы хотела быть странствующей жрицей, — сказала она. — Свободной, как ветер. Идти от города к городу, от деревни к деревне. Помогать тем, кому нужна помощь. Лечить души. Возвращать потерянных. Давать благословения. И не возвращаться в храм. Не прятать лицо. Не закрывать глаза от солнца. Жить по-настоящему, под открытым небом, с пылью на ногах и звёздами над головой. — А если счастье твоих братьев будет стоить тебе жизни? — спросил голос. Наира не дрогнула. Не задумалась. Не взвесила. — Ну что ж, — улыбнулась она. — Это того стоит. — Спой мне песню ночи, — попросил голос. Перед Наирой появились две вещи. Старая, потёртая лютня с серебряными струнами, из тех, на которых играют жрицы ночи во время самых глубоких ритуалов. И чёрный пузырёк. Маленький, из тёмного стекла, с притёртой пробкой и Наира узнала его мгновенно. Не этот конкретный пузырёк — то, что внутри. Она читала об этом. В старых свитках храма Ночи, которые верховная жрица показывала только избранным. Последнее предсказание. Яд ночи, который открывает последнюю дверь. Под его воздействием жрица видит всё, прошлое, настоящее, будущее, все возможные дороги, все возможные исходы и поёт то, что видит. Песню ночи. Последнюю песню. Потому что жрицы, принявшие этот яд, не возвращаются. Это была очень редкая практика. Наира только читала о ней. Никогда не видела. Никогда не думала, что… Она посмотрела на пузырёк. Потом на лютню. Потом в розовый туман, где не было ни стен, ни потолка, ни пола, только свет и тишина. И взяла пузырёк, откупорила, поднесла к губам. Тёмная жидкость пахла ночью, настоящей, глубокой, бездонной ночью, той, что была до звёзд и будет после них. Выпила. Горло обжёг холод. Ледяной, пронизывающий, разливающийся по телу, по крови, по каждой клетке. Наира вздрогнула всем телом, от макушки до пят, мир вокруг неё дрогнул тоже, розовый туман стал темнее, глубже и звёзды проступили сквозь него. Она взяла лютню. Пальцы привычно легли на струны, как ложились тысячу раз в храме и первый аккорд прозвучал в тишине, как первое слово в пустоте. И Наира запела. Ритуальную песню ночи, которой учат жриц с детства, которая открывает двери и закрывает глаза, что звучит на границе миров, где живые встречают мёртвых и мёртвые встречают нерождённых. Голос её был чистым, высоким, звенящим, и с каждой нотой яд проникал глубже, и мир раскрывался перед ней, как раскрывается цветок. Она видела. Видела всё. Дороги, ведущие вперёд, тысячи дорог, миллионы развилок, каждый выбор, каждый шаг. Видела Долину Цветения, розовую, сияющую, с цветком в центре. Видела братьев, золотого и серебряного. Видела себя, маленькую фигурку среди бесконечности. И пела. Струны звенели под пальцами, её голос поднимался и яд забирал по капле тепло, чувства, зрение, слух. И она пела, пела, пела, потому что песня ночи не может быть не допета. Постепенно она перестала слышать свой голос. Пальцы ещё двигались по струнам, но звук уходил и тьма поднималась, бескрайняя, бездонная, та тьма, которая была её домом, её силой, её богиней. И тьма поглотила её. Мягко. Нежно. Как мать обнимает засыпающего ребёнка. И осталась лютня, лежащая на розовом камне. И тишина, полная эха последней ноты. Сархан оказался один. Мягкий тёплый розовый туман сомкнулся вокруг него и ни Аргуна, ни Кары, ни Наиры, ни Яромира. Нить, золотая, серебряная, чёрная, исчезла из рук, как дым. Он ожидал чего-то подобного. Три версии сказки, страж, правда, вопросы, и все три предупреждали: мост разделяет. Мост испытывает каждого по отдельности. Яромир боялся этого больше всего. Яромир был прав. Сархан не запаниковал. Не потому что не боялся — боялся. Но он был лунным странником и лунные странники привыкли к одиночеству. Он родился один, скакал по степи один, хоронил мёртвых один, мстил один. Одиночество было его старым, знакомым спутником — неприятным, но знакомым. — Здравствуй, лунный странник. Звонкий, хрустальный голос и для Сархана он звучал по-особому. Как звучит ветер в степи ночью, когда луна стоит высоко и серебро ложится на траву. — Что привело тебя сюда? — Здравствуй, страж моста, — Сархан поклонился. И улыбнулся, легко, по-настоящему, потому что боялся, и когда Сархан боялся, он улыбался. — Меня привела моя дорога. И мои друзья. Дорога — серебряная, а друзья — золотой и чёрный. Без них я бы сюда не добрался. Без них я бы не добрался никуда. — И чего же ты хочешь, лунный странник? Сархан не задумался. Ответ жил в нём давно, может быть, с того утра на «Зорянке», когда он проснулся, а Яромир спал слева, а Наира обнимала его справа и мир был правильным. — Чтобы моя маленькая сестра никогда не плакала от горя, — сказал он. — Только от радости. Только от смеха, когда пинает старшего брата и он уворачивается. Только от ветра, когда скачет верхом. Только от красоты, когда видит закат над морем. Никогда — от горя. Она наплакалась достаточно. Хватит. И чтобы мой солнечный брат исполнил своё желание. Вернулся домой, в Златоборье, в святилище. Женился на Ладе, которая ждёт его. Вырастил детей, которые будут золотоволосыми и синеглазыми, как он. Жил долго и счастливо, как положено героям в златоборских былинах. — А для себя, лунный странник? Сархан чуть улыбнулся. — А для себя — ничего. Мне ничего не нужно. У меня есть всё. — Что ты отдашь, чтобы это исполнилось? — Всё, что могу, — ответил Сархан без колебания. — Свою жизнь? — Моя жизнь давно принадлежит им, — сказал Сархан, голос его был спокойным и улыбка настоящей. — Они спасали меня столько раз, что мне вовек не расплатиться. Наира давала мне сон смерти и возвращала обратно. Яромир ловил моё тело золотой сетью, когда я падал со скалы. Они штурмовали стены и взламывали тюрьмы, чтобы меня вытащить. Они держали меня, когда я плакал. Они не отпустили меня, когда я убегал. Четырежды. Я с радостью отдам за них жизнь. Это меньшее, что я могу. — Расскажи мне лунную сказку, — попросил голос. Перед Сарханом появился меребряный кинжал. Не из металла — из чистого лунного света, застывшего в форме клинка. Он мягко, холодно сиял и Сархан узнал его. Не этот конкретный кинжал — саму суть. Лунная жертва. Кровь и сила, отданные добровольно. Степные шаманы рассказывали об этом в самых древних, самых тайных сказаниях, которые передаются шёпотом от учителя к ученику у ночного костра. Сказка, рассказанная кровью. Последняя сказка. Самая красивая. Сархан взял кинжал. Серебряное лезвие легло в ладонь привычно, невесомо, мягко. Он поднёс кинжал к левой руке. Посмотрел на вены. Посмотрел на розовый туман вокруг. Посмотрел на кинжал. И улыбнулся. Резанул глубоко, точно, от запястья к локтю. Боли не было. Только свобода. Кровь хлынула, тёмная, горячая, наполненная серебряной силой, и потекла. Каждая капля, падая на розовый камень, вспыхивала серебряным огнём, поднималась вверх и складывалась в узор. И Сархан начал рассказывать. Не так, как рассказывал за ужином на корабле, не так, как рассказывал на палубе «Зорянки», не так, как рассказывал Наире перед сном. По-другому. Голосом, идущим не из горла, а из крови, из сердца, из самой сути лунной силы. Самую красивую сказку, которую знал. Про серебряную птицу, летящую над миром. Про лунную реку, текущую между звёздами. Про мальчика, который потерял всё и нашёл больше, чем имел. Про двоих, золотого и чёрную, которые пришли за ним, когда он ушёл и не отпустили, когда он бежал и держали, когда он падал. Про семью, которую не выбирают, которая выбирает тебя. Кровь текла и складывалась в узоры, серебряные, сияющие, невозможно прекрасные. Каждое слово сказки рождало новый завиток, новый изгиб, новую линию. Узор рос от камня к небу, розовый туман наполнялся серебром, сказка звучала и кровь текла. Слова лились, пока хватало крови. И силы. И жизни. И постепенно голос его становился тише. Как становится тише ручей, уходящий в песок. Как становится тише ветер перед рассветом. Как становится тише последняя нота, которая не звук, а тишина. И Сархан утонул в серебре. Мягко. Легко. Как тонут в лунном свете, когда луна стоит над степью. И серебряный узор, сотканный из его крови и его сказки, поднялся к небу и стал частью розового тумана, стал частью моста, стал частью всего. И осталась сказка. Висящая в воздухе серебряными нитями. Последняя. Самая красивая. И тишина.