Глава 58. Солнечная воительница

Сархан покачнулся в седле. Мир дрогнул, как качается отражение в воде, когда бросаешь камень и розовый туман мгновенно рассеялся. И вместо розового света, вместо тумана, вместо хрустального голоса — солнце. Жаркое, настоящее, слепящее солнце, бьющее в глаза. Сархан спохватился, выпрямился, открыл глаза и оглянулся. Они были здесь. Все трое. Верхом, уже не на мосту, на твёрдой земле, на красноватом камне, горячем от солнца. Аргун стоял, переступая копытами, живой, настоящий, серебряные глаза блестели. Рыжий фыркал и мотал головой. Лейла нервно прядала ушами. Кара, вцепившись когтями в наруч. Искра шевельнулась в сумке. Сехра выглянула из-за ворота Наиры. И нити, золотая, серебряная, чёрная, всё ещё связывали их. Тонкая верёвка, сплетённая Яромиром, мерцала между ними. Яромир сидел на Рыжем и непонимающе, ошарашенно оглядывался, как человек, проснувшийся не в той комнате. Руки его были чистыми. Без ожогов. Невредимыми. Но в глазах его стояло что-то, далёкое, горячее, как отблеск белого огня. Наира сидела на Лейле, бледная, с расширенными зрачками и пальцы её, лежащие на поводьях, чуть подрагивали, как подрагивают пальцы музыканта после долгой игры. Она часто, растерянно моргала, как будто привыкала к свету после глубокой темноты. Они переглянулись и не сказали ни слова. Потому что у каждого за глазами стояло своё: огонь, тьма, серебро. Своё испытание. Своя цена. Они прошли. Долина Цветения оказалась не такой, как в сказках. Сказки обещали цветущие луга, серебряные ручьи, деревья с золотыми листьями. Наира ожидала звёздную тьму, храмовую тишину, мерцание. Яромир представлял солнечные поляны, как в Златоборье, дубравы, птичий гомон. Реальность была другой. Жаркое солнце стояло в белёсом небе, не золотое, как златоборское, а белое, злое, выжигающее. Красноватая земля простиралась во все стороны, сухая, растрескавшаяся, выжженная, покрытая пылью. Редкие колючие, серые, корявые кусты цеплялись за камни. На горизонте поднимались розовые скалы, той же породы, что и мост, но здесь, вблизи, они казались не красивыми, а грозными: рваные, зубчатые, как хребет дракона. Ни цветов. Ни ручьёв. Ни тени. — Цветущая долина, — пробормотал Яромир, оглядываясь. — Очень цветущая. Просто буйство красок. — Может, мы не в ту долину попали, — сказала Наира. — Может, она расцветает в другом месте, — сказал Сархан. — Или в другое время. Или… Он не договорил. Что-то метнулось на них. Из-за скалы, из-за кустов, из тени, которой не должно было быть на этой выжженной земле, стремительно, беззвучно, как бросается хищник из засады. Огромное, бронзовое, многоногое, панцирь, блестящий на солнце, клешни, раскрытые как ножницы и хвост, длинный, членистый, изогнутый над спиной, с жалом на конце, из которого сочилось что-то тёмное. Размером с лошадь. Или больше. Аргун шарахнулся в сторону и Сархан даже не успел подумать, тело сделало всё само. Рука взлетела, серебряная сила хлынула из ладони и перед ним встал щит — лунное зеркало, мерцающее, непроницаемое. Чудовище врезалось в щит. И удар был чудовищным — Сархана качнуло назад, Аргун заскользил копытами по камню, но зеркало выдержало. Тварь отскочила, зашипела и развернулась для нового броска. Клешни щёлкали. Жало подрагивало. Маленькие, злые глазки, десяток, россыпью, блестели под панцирем. — Это ещё что за чудище? — крикнул Яромир, поднимая свой щит, золотой, солнечный. Два щита встали рядом, золотой и серебряный, и чудовище остановилось, клацая клешнями, примеряясь, выбирая, куда ударить. — Наверное, горячий приём Долины Цветения, — сказал Сархан и голос его был на удивление ровным для человека, удерживающего серебряный щит перед гигантским скорпионом. — Яр, помогать будешь? Или мне одному развлекаться? — Я думаю, — Яромир оценивал тварь. — Панцирь прочный. Раскалить? Или… — Давай раскалим и посмотрим, что… Они не успели. Что-то сверкнуло. Сверху, с неба, со скалы, откуда-то из белого солнечного света, появилась фигура. Сияющая, золотая, стремительная и в руках у неё был меч. Огромный, пылающий, сотканный из чистого солнечного огня, не металл, а свет, принявший форму клинка. Фигура взбежала по панцирю чудовища, почти взлетела, легко, как бегут по ступеням и вонзила меч в точку между панцирем и головой. По рукоять. Чудовище дёрнулось. Заскрежетало. Ноги его подогнулись все разом и оно рухнуло на красноватую землю с таким грохотом, что камни подпрыгнули. И издохло, мгновенно, без агонии, — солнечный меч убил его с одного удара. Сияющий меч исчез, растворился в воздухе и фигура спрыгнула с туши. Мягко приземлилась на обе ноги и выпрямилась. — Вы что, втроём не сдюжите против одного сколопендра? Звонкий, девичий, возмущённый голос прозвучал на чистейшем златоборском. С тем певучим, северным выговором, какой бывает у людей, выросших в дубравах и слышавших с детства шум реки Светлицы. — Это скорпион, — немного обиженно ответил Яромир. Потому что существо было явно скорпионом, клешни, жало, панцирь, а не сколопендрой. — Какая разница, — девушка от души пнула тушу ногой, так что бронзовый панцирь загудел и повернулась к ним. Яромир увидел её и забыл, что хотел сказать. Она была высокой, почти с него ростом, статной, широкоплечей, с крепкими руками и уверенной, воинской осанкой. Красивой не той тонкой, хрупкой красотой, какой была красива Наира, а другой: яркой, солнечной, мощной, как красив водопад или молния. Золотые волосы были заплетены в толстую косу, с руку толщиной, перевитую красной лентой и коса эта доставала ей до бёдер. Глаза синие, яркие, пронзительные, как весеннее небо над Златоборьем. На ней был лёгкий доспех, не златоборский, а степной: кожаные наручи, нагрудник из вываренной кожи с серебряными заклёпками, наплечники. Степная работа, тонкая, прочная, подогнанная по фигуре. Под доспехом светлая рубаха, штаны, высокие сапоги. На поясе не было оружия, потому что меч был солнечным и существовал, только когда она его звала. И она сияла золотом. Тем же золотым мерцанием, что было у Яромира, только ярче, горячее, как сияет полдень по сравнению с рассветом. Озарённая солнцем. Как он. Яромир и Сархан опустили щиты. — Благодарим доблестную воительницу за помощь, — сказал Сархан по-златоборски и поклонился, с той самой лёгкой, обезоруживающей улыбкой, от которой обычно таяли все, от контрабандистов до ханш. — Мы только прибыли и не ожидали такого радушного приёма от местных обитателей. Девушка нахмурилась. Синие глаза прошлись по Сархану, по коротким чёрным волосам, по серебряному мерцанию кожи, по лаэришской одежде и на лице её отразилось затруднение. Она не могла определить, кто перед ней. Не златоборец — черты не те. Не нахрейнец — кожа не та. Лаэришец? Но говорит по-златоборски чисто, без акцента. — Ты каких будешь? — спросила она прямо, по-златоборски, без церемоний. — Я Сархан из Саруун-ханата, — ответил он, ничуть не смутившись. — Это Яромир из Златоборья. И Наира из Нахрейна. — Степняк, — девушка хмыкнула и её синие глаза сузились. — Не люблю степняков. Мы с батюшкой от вас наши земли обороняем. Каждую весну — набеги. Каждое лето — угон скота. Каждую осень — ваши лучники на наших границах. — Сочувствую, — сказал Сархан с невозмутимой улыбкой. — Мой клан выращивал коней, а не угонял чужих. — Все вы так говорите, — фыркнула девушка. — Как тебя зовут, спасительница? — спросил Сархан, не давая ей развить тему. Девушка махнула косой. — Василиса, — сказала она. — Василиса Гореславна. Яромир открыл рот. Гореславна. Дочь Гореслава. Воевода Гореслав, хранитель Западных рубежей Златоборья, имя, которое он слышал в святилище, которое произносили с уважением даже волхвы. Крепость Горелень на границе со степью, ворота, которые не могли пробить кочевники двадцать лет. — Дочь воеводы Гореслава? — спросил он. — А ты знаешь батюшку? — Василиса повернулась к нему и взгляд её смягчился. — Ты из Златоборья? Из какого святилища? — Из Великого. Ученик Радомысла. — Радомысла? — глаза Василисы расширились. — Верховного волхва? Так ты… — Яромир, — кивнул он. — Тот самый Яромир? Озарённый солнцем? — в голосе её мелькнуло что-то, не восторг, но интерес. — Батюшка про тебя рассказывал. Говорил — в святилище растёт мальчишка, которого Радомысл нашёл сиротой и сила в нём такая, что даже Твердята уважает. — Твердята всех уважает, — пробормотал Яромир, чувствуя, как краснеют уши. К девушке подбежал волк. Большой, серый, лохматый. Спутник. Жёлтые глаза, умные, внимательные и от него шла сила. Золотая. Солнечная. Как от Василисы. Василиса положила руку волку на голову. — Что ты здесь делаешь, Серый? — возмутилась она. — Я же просила тебя охранять Снежинку! Ты оставил её одну? Опять? Она же… Волк посмотрел на неё снизу вверх с выражением, которое Яромир узнал мгновенно. Точно такое же было у Искры, когда она решала, что её дела важнее приказов хозяина. Спокойное, невозмутимое, абсолютно незаинтересованное в выговоре. — Бесполезно, — вздохнула Василиса. — Как всегда. Она повернулась к троице. — Пойдёмте, — махнула головой в сторону розовых скал. — Вы только вошли, вам нужно знать, что здесь к чему. Я расскажу, что знаю. Тут есть вода и тень и Снежинка заждалась. Надеюсь, этот остолоп, — она ткнула волка ногой, без злости, — не оставил её совсем без присмотра. И она пошла быстрым, уверенным шагом, не оглядываясь, как ходят люди, привыкшие, что за ними идут. Волк побежал рядом. Троица переглянулась. Наира выразительно посмотрела на Сархана, с поднятой бровью, со значением, которое не требовало слов. Золотоволосая. Синеглазая. С волком. Та самая. Сархан посмотрел на Наиру и выражение его лица было таким, какого Яромир не видел прежде. Не смущение — Сархан не умел смущаться. Не восторг — он был слишком сдержан. Что-то среднее. Что-то новое. — Ни слова, — тихо сказал он. — Я ничего не говорю, — невинно ответила Наира. — Ты думаешь. Громко. — Это не моя вина, что твои сны сбываются. — Это был просто сон. — Конечно. Просто сон. С подробностями. — Пойдёмте, — сказал Яромир, пряча улыбку. — А то наша спасительница уйдёт без нас. И она, кажется, не из тех, кто ждёт. Они тронули коней и поехали следом за Василисой по выжженной красноватой земле, между колючками и камнями, к розовым скалам на горизонте. Кара парил над ними. Серый волк бежал впереди. Искра высунулась из сумки и смотрела на волка с тем выражением, с каким кошки смотрят на собак: снисходительно. А Сархан ехал молча и не улыбался. Долина Цветения, жаркая, выжженная, негостеприимная, раскинулась перед ними, дорога вела вперёд и цветок ждал.