Глава 60. Дорога

Наступал вечер и Долина Цветения преображалась. Днём она была злой, выжженной, красноватой, пыльной под белым солнцем. Но к вечеру, когда солнце склонилось к розовым скалам, всё изменилось. Свет стал мягким, тёплым, золотисто-розовым, выжженная земля порозовела, розовые скалы загорелись изнутри, как угли и даже колючие серые кусты приобрели нежный оттенок. На несколько минут долина оправдала своё имя, стала цветущей, розовой, прекрасной, как лепесток гигантского цветка, накрывший весь мир. — Красиво, — тихо сказала Наира, глядя на закат. — Здесь всегда так по вечерам, — отозвалась Василиса. — Самое лучшее время. Днём пекло, ночью холод, а вот так, на закате, терпимо. Я каждый вечер сижу и смотрю. Больше делать нечего, когда ходишь кругами. Сархан уснул первым. Это было настолько непривычно, что Яромир сначала не поверил своим глазам. Сархан, который не спал по ночам, который дремал вполглаза, который вскакивал от каждого шороха, заснул раньше всех. Сидел, привалившись к скале, с Наирой под боком и вдруг голова его склонилась, дыхание выровнялось и он уснул. Глубоко, мирно, без кошмаров. Мост измотал его сильнее остальных. Или, может быть, мост что-то изменил в нём, снял последнюю тяжесть, последнюю настороженность, последний страх. Серебряный кинжал, кровь, сказка, рассказанная жизнью, Яромир не знал, что именно Сархан пережил в розовом тумане, но видел результат: степняк спал так, как спят люди, которым больше нечего бояться. Наира привычно обняла его, обвила тонкими руками, положила голову ему на грудь, туда, где билось сердце и тоже уснула. Искра, набегавшись за шариком, забралась в сумку и затихла. Яромир смотрел на них, на двоих, спящих под уступом скалы, в розовом свете заката и улыбался. Ему не спалось и он был не против покараулить. Он достал из сумки деревянную заготовку. Тот самый цветок, который он вырезал тайком все эти дни, пряча от всех, не показывая, стесняясь. Большая, тайная поделка. Цветок, над которым он бился, который никак не получался так, как он хотел. Он взял резец в руку и замер. Перед глазами встал мост. Розовый туман. Раскалённый нож, обжигающий ладонь. Горящие руки. И цветок — деревянный цветок, вырезанный из боли, совершенный, прекрасный, ради которого он сгорел. Это было на мосту. Это было испытание. Но что-то осталось, какое-то знание, какое-то умение, какой-то след того, что он там делал. Яромир пустил в резец силу. Не раскалять, он не хотел снова чувствовать тот огонь. Резец засиял мягким золотым светом и чуть нагрелся, не обжигая и когда Яромир приложил его к дереву, лезвие пошло гладко, легко, послушно. Дерево поддавалось, как поддаётся тёплый воск, стружка завивалась золотистыми кольцами и тонкие, изящные лепестки проступали из заготовки. Лучше, чем когда-либо. Лучше, чем он когда-либо вырезал. То, что на мосту он делал ценой ожогов и боли, здесь давалось легко, потому что мост научил его. Показал как. Дал умение, которого не было прежде. Цветок оживал в его руках. Василиса смотрела с интересом. Она не спала, сидела у костра, обхватив колени и наблюдала как золотоволосый кашевар, оказавшийся разрушителем храмов, вырезает из дерева цветок светящимся резцом. Серый лежал у её ног, положив голову на лапы. — Твои друзья уснули и бросили тебя сторожить, — сказала Василиса и в голосе её было возмущение. — Просто взяли и уснули. Даже не спросили. — Пусть спят, — сказал Яромир, не отрываясь от цветка. — Я не против. Мне всё равно не спится. — Но они должны были тебя спросить! — Василиса не унималась. — Так нельзя. Уснуть и свалить всё на одного. У нас в дружине за такое… — Василиса, — мягко сказал Яромир. — Иди тоже спать. Я не хочу спать. Правда. Мне нравится сидеть ночью. Тихо. Можно вырезать. Можно думать. Я часто караулю — это моё место. — Твоё место, — повторила Василиса с сомнением. Потом спросила, понизив голос, кивнув на спящих: — А почему они спят обнявшись? Они что… ну… вместе? Яромир чуть улыбнулся, не поднимая глаз от цветка. — Нет, — сказал он. — Не вместе. Не так, как ты думаешь. Они брат и сестра. Названные. Им так лучше спится, вот и всё. — Брат и сестра спят обнявшись? — У них была тяжёлая дорога, — Яромир тяжело вздохнул. — Очень тяжёлая. Сархан долго не мог спать, кошмары мучили. А когда Наира рядом, ему спокойнее. И ей спокойнее, когда он рядом. После всего, что было… — он замолчал. — Это не то, что ты думаешь. Это другое. Это про то, чтобы не потерять друг друга. Даже во сне. Василиса посмотрела на спящих. Потом на Яромира. — А что у вас было в Нареме? — спросила она. — Раз дорога была такая тяжёлая. Опять что-то сломали? Храм? Город? Яромир остановил резец. — Я не хочу про Нарем, — сказал он тихо. — Это не моя история. Если Сархан захочет, потом расскажет сам. Это про него. Я не вправе. Василиса нахмурилась, но не стала настаивать. Что-то в голосе Яромира остановило её. — Давай я тебе лучше расскажу про жемчужную бухту, — предложил Яромир и голос его потеплел. — Это хорошая история. Без разрушенных храмов. Почти. — Почти? — Василиса приподняла бровь. — Ну, там был морской змей, — сказал Яромир. — И ныряльщицы. И девушка, которая каталась на змее и смеялась. — Рассказывай, — Василиса подвинулась ближе к костру. Яромир не умел красиво рассказывать. Не как Сархан — с поворотами, украшениями, певучими паузами. Не как Наира — с глубиной и двойным смыслом. Он рассказывал просто, прямо, по-златоборски: было так, потом так, потом вот так. Но история была хорошей сама по себе, Яромир рассказывал честно, с теплом и этого хватало. Про народ ночи, живущий в жемчужной бухте. Про бронзовых ныряльщиц. Про старую жрицу Ниоме, которая просила спасти от морского змея. Про девушку Кайлу, которая пришла сама и сказала, что змей хороший. Про Аталя, древнего змея, обретшего человеческий облик, с зелёными глазами и жемчужинами в волосах. Про то, как Сархан понял, что Аталь не чудовище, а спутник Кайлы. Про жениха Дамира, который видел Кайлу во сне. Про примирение и три лунные жемчужины на память. Василиса слушала, открыв рот. Воеводская дочь, выросшая среди войн и набегов, привыкшая к мечам и крови, к суровой жизни пограничной крепости, она слушала про морского змея и жемчужную бухту, как маленькая девочка слушает сказку перед сном. Глаза её горели. Она охала в нужных местах. Один раз даже всплеснула руками. — И они теперь вместе? Кайла, змей и этот жених? — Не знаю, — честно сказал Яромир. — Мы уплыли раньше. Но думаю, всё у них наладилось. Яромир рассказывал и продолжал вырезать, руки его светились мягким золотым светом, резец скользил по дереву и цветок оживал, лепесток за лепестком, изгиб за изгибом, становясь всё совершеннее. К концу рассказа он был почти готов: тонкие лепестки, изогнутый стебель, листья, в которых видна была каждая прожилка. Прекрасный. Живой. Лучший из всего, что Яромир когда-либо вырезал. К полуночи рассказ был закончен. И цветок тоже. Яромир поднял его к свету костра, повернул, осмотрел. Провёл пальцем по лепесткам. И впервые остался доволен по-настоящему. Цветок получился таким, каким он хотел его видеть. Таким, каким видел на мосту, в горящих руках. В этот момент Сархан проснулся. Он открыл глаза и несколько секунд лежал неподвижно, привыкая. Потом осторожно, медленно, чтобы не разбудить, выбрался из объятий Наиры, приподнял её руку, выскользнул, подложил под её голову свёрнутый плащ вместо своей груди. Наира что-то пробормотала во сне, поморщилась, но не проснулась. Сархан укрыл её и тихо подошёл к костру. — Идите спать, солнечные, — сказал он, садясь рядом. — Оба. А я посторожу. Я выспался, впервые кажется за всю жизнь. Так что моя очередь. Он посмотрел на цветок в руках Яромира, на готовый, законченный, прекрасный деревянный цветок. — Красиво, — сказал он тихо. — Так вот что ты прятал всё это время. Яромир смутился. Хотел спрятать цветок обратно в сумк, но Сархан смотрел на него и Василиса сидела у костра и прятать было уже поздно. — Это… подарок, — сказал Яромир. — Не знаю кому ещё. Может, Ладе. Может, — он замялся, — может, оставлю себе. На память. О дороге. — Хороший подарок, — кивнул Сархан. — Тот, кому он достанется, будет счастлив. Он повернулся к Василисе. — А ты, золотая воительница, тоже иди спать. Завтра, может быть, дорога перестанет водить кругами. Раз нас теперь больше. Силы должно хватить. Василиса посмотрела на него, на степняка, которого не любила, потому что степняки разоряли границы её отца, и не нашла, что возразить. Что-то в нём обезоруживало. Может быть, спокойствие. Может быть, то, как он уложил спящую девушку, заботливо подложив ей плащ. Может быть, серебряное мерцание кожи в свете костра. — Ладно, — сказала она, поднимаясь. — Но если что — буди. Я сплю чутко. — Разбужу, — пообещал Сархан. — Хотя сомневаюсь, что что-то случится. Тут, кажется, по ночам тихо. Яромир и Василиса послушались. Яромир бережно завернул цветок в ткань, убрал в сумку, лёг неподалёку от Наиры. Василиса устроилась с другой стороны костра, Серый лёг рядом и Снежинка стояла над ней, как белая башня, охраняя. А Сархан остался у костра. Один, впервые за долгое время добровольно один, не убегая, не прячась, а просто потому, что выспался и хотел дать отдых другим. Кара перебрался к нему на плечо. Аргун подошёл и встал рядом, опустив голову. Степняк сидел у огня, в розовой ночи Долины Цветения, под чужими звёздами и серебряные нити тянулись от него к луне, здешней луне, странной, незнакомой и луна отвечала. *** Под утро, в тот серый, зыбкий час перед рассветом, когда ночь уже устала, а день ещё не начался, к лагерю выполз ещё один гигантский скорпион. Он бесшумно появился из-за камней, нацелившись на спящих, но Сархан не спал. Сархан караулил. И прежде чем тварь успела сократить расстояние, степняк был на ногах. Серебряный щит вспыхнул мгновенно, широкий, зеркальный, накрывший разом всех спящих, скорпион врезался в него и отлетел. А Сархан уже двигался, текуче, легко, без единого лишнего жеста, в руке его сверкнуло лунное лезвие и он рассёк скорпиона одним движением, наискось, от клешни до хвоста. Тварь развалилась надвое и затихла. Сархан опустил руку. И сам удивился. Это далось ему слишком легко. Раньше, до моста, лунное лезвие требовало усилия, сосредоточения, воли. А сейчас сила хлынула сама, послушно, мгновенно, как будто только и ждала зова. Щит, клинок, удар — всё за один вдох, без напряжения, без усталости. Что-то изменилось на мосту. Серебряная сила перестала быть чем-то, что он призывал, стала частью его, продолжением руки, как для птицы крыло. — Как ты его так? — Василиса проснулась от грохота и теперь смотрела на Сархана удивлённо-восхищёнными глазами. — Что это было за лезвие? Откуда ты его взял? У тебя же нет оружия, я видела. — Сам удивляюсь, — честно ответил Сархан, разглядывая половинки скорпиона. — А это моё оружие. Вот. Он поднял руку, пустил силу и в ладони соткались два кинжала из чистого лунного света. Серебряные, мерцающие, изогнутые, как степные клинки. Прекрасные. Невозможные. — Я их делаю из лунной силы, — сказал он. — Когда нужно. А когда не нужно, отпускаю. Поэтому мне не нужно железо. Наира всё пыталась купить мне кинжалы в Таросе, он усмехнулся, а зачем, если я могу сделать любой, какой захочу? — Что ты уже успел наделать? — Наира проснулась, потёрла глаза, села. Увидела разрезанного скорпиона, серебряные клинки в руках Сархана, восхищённую Василису. — Я спала и ты уже опять геройствуешь. — Смотри, как красиво я его разрезал, — сказал Сархан, явно довольный собой. — Ровно пополам. Одним движением. Хочешь хвостик? Там наверное яд. Редкий. Никто не знает, что это за твари и откуда. В храме Ночи будут рады изучить. Говоря это, он уже отрезал хвост членистый скорпиона, с жалом на конце, из которого сочилась тёмная капля, обернул его в кусок кожи, потом в ткань, надёжно, чтобы яд не вытек и подал Наире. — Спасибо, — сказала Наира, принимая странный подарок с тем выражением, с каким принимают подарки от Сархана: смесью благодарности и подозрения. — Очень... заботливо. Хвост ядовитой твари. Как раз то, о чём мечтает каждая девушка. — Я знаю, что тебе подарить, — скромно сказал Сархан. — Ты почему никого не разбудил, доблестный герой? — Наира убрала хвост в сумку и прищурилась. — Опять ты решил, что справишься сам и не стоит беспокоить остальных. — Так всё было так быстро, — пожал плечами Сархан. — Чего вас будить? Пока бы вы проснулись, протёрли глаза, схватились за оружие, я бы уже три раза его убил. — «Чего вас будить», значит, — глаза Наиры сузились и её рука скользнула к поясу, к кинжалам. — Опять ты сам. Опять один. Сколько раз говорить... — Нет, — Сархан остановил её жестом. — Не так. Не хватайся за железо. Опусти руки. Вот так. Теперь представь, что ты держишь клинки. Не вспоминай, какие они на ощупь, представь, что они уже есть. И пусти силу. Тьму. Туда, где должны быть лезвия. Наира посмотрела на него с подозрением. Но, на удивление, послушалась. Опустила руки. Закрыла глаза. Представила. И пустила силу. В её руках соткались два клинка. Сияющие тьмой, чёрным, глубоким, мерцающим светом, похожим на свет звёзд в безлунную ночь. Изящные, тонкие, идеально лёгшие в её маленькие ладони. Наира открыла глаза. Посмотрела на клинки. И лицо её осветилось удивлением, восторгом, той детской радостью, какую она прятала за жреческой сдержанностью. — Получилось, — выдохнула она. — Конечно получилось, — сказал Сархан и в руках его уже были серебряные клинки. — Ты сильнее меня. Тебе это всегда было по плечу, просто никто не показал. Давай. — Что давай? — Поединок, — улыбнулся Сархан. — Проверим твоё новое оружие. И они начали, без прелюдии, без разведки, без осторожного кружения. Сразу на сумасшедшей скорости. Чёрные клинки против серебряных. Тьма против луны. Наира атаковала бесстрашно, стремительно, точно, с той яростной радостью, какую испытывает воин, обретший новое оружие и желающий его испытать. Клинки её мелькали, рассекая воздух, складываясь в узоры, оставляя чёрные росчерки в утреннем сумраке. Сархан больше защищался, отбивал, уходил, уклонялся, но не уступал ей ни в скорости, ни в мастерстве. Серебро встречало тьму, клинки скрещивались с тихим звоном, как звенит лёд или как поют струны. Это было красиво. Невозможно красиво. Два силуэта в розовом рассвете, маленькая чёрноволосая жрица и серебристый степняк, кружащие, сталкивающиеся, расходящиеся и клинки из тьмы и света, оставляющие в воздухе мерцающие следы. Яромир и Василиса смотрели на поединок. — Думаешь, они серьёзно? — спросил Яромир. — Или больше играют? — Даже если играют — это серьёзно, — ответила Василиса, не отрывая глаз от боя. Глаза её горели — воеводская дочь, выросшая среди мечей, узнавала настоящее мастерство. — Так не играют те, кто не умеет драться по-настоящему. Они оба — мастера. Просто им весело. А весело им потому, что они доверяют друг другу. Знают, что не поранят. Поэтому могут на полной скорости. Яромир посмотрел на неё с уважением. Василиса понимала больше, чем казалось. В конце Наира опять каким-то немыслимым, текучим движением повалила Сархана. Подсекла, крутанулась и вот уже степняк лежал на спине, а чёрный клинок упирался ему в горло. — Сдаюсь, — сказал Сархан, расхохотавшись. Наира отступила, отпустила клинки, тьма растаяла в воздухе, и недовольно уставилась на него. — Ты поддался, — обвинила она. — Опять. Я видела. Ты открылся нарочно, в последний момент. Я бы не достала тебя, если бы ты не открылся. — Я не поддавался, — невинно сказал Сархан, всё ещё лёжа на земле. — Поддавался! — Наира упала рядом и принялась пинать его кулачками — в плечо, в бок, не больно, но от души. — Сумасшедший! Я хочу победить честно, а не потому, что ты мне поддаёшься! Дерись по-настоящему! — У меня не было шансов, — Сархан хохотал, уворачиваясь от кулачков. — Против грозной жрицы ночи с клинками из чистой тьмы — какие у меня шансы? Я просто сдался сразу, чтобы не позориться. — Врёшь! — Наира пинала его. — Врёшь, дурак! Что только подзадоривало Сархана и он смеялся всё громче, а Наира пинала всё яростнее. Серый поднял голову и смотрел на них с недоумением, Снежинка фыркнула и Искра высунулась из сумки посмотреть, что за шум. — Прекратите дурачиться, — сказал наконец Яромир, с трудом сдерживая улыбку. — Оба. Идите завтракать. Я уже всё приготовил, пока вы там тьмой и серебром махали. А ты, — он посмотрел на Сархана, — ещё должен чай заварить. Это твоя обязанность и никакие поединки её не отменяют. — Слушаюсь, солнечный, — Сархан поднялся, отряхнулся, помог встать Наире, которая всё ещё смотрела на него с недовольством. — Чай будет. Лучший чай Долины Цветения. Единственный чай Долины Цветения, но всё равно лучший. Они позавтракали впятером, у догорающего костра, в розовом свете восходящего солнца. Похлёбка Яромира, лепёшки, степной чай из нового чайника. — Всё, пора в путь, — сказал Яромир после завтрака, поднимаясь и отряхивая руки. — Хватит сидеть. Цветок зовёт и мы не для того прошли мост, чтобы устраивать тут поединки и пить чай. Сархан, — он повернулся к степняку, — куда ведёт тебя твоя дорога? Сархан прикрыл глаза. Прислушался к себе, к серебряной нити, к зову. Потом открыл глаза и неопределённо махнул рукой в сторону розовых скал. — Моя дорога ведёт меня куда-то прямо, — сказал он. — Между скалами. Туда. Яромир посмотрел туда, куда указывал Сархан, и нахмурился. Розовые скалы стояли стеной, высокие, отвесные, без единого прохода. Сплошной хребет, рассечённый разве что узкими трещинами, в которые не пролез бы и человек, не то что конь. — Мы там не пройдём, — сказал Яромир. — Там нет прохода. Разве что попробуем забраться наверх, но с конями не получится, слишком круто. — Ну, мы не обязаны туда идти, — пожал плечами Сархан. — Можем поискать другой путь. Обойти. — Нет, — Яромир покачал головой. — Никто из нас не чувствует дорогу так, как ты. Я иду за солнцем, но солнце здесь стоит на месте. Наира читает тьму, но здесь тьма молчит. А Василису, он покосился на воеводскую дочь, Василису лучше вообще не спрашивать, она здесь седьмицу кругами ходила. Василиса даже не обиделась. Вместо этого она вышла вперёд. Встала перед розовыми скалами, расставила ноги, выдохнула. И в руке её возник огромный, сияющий меч, сотканный из чистого солнечного огня. Она занесла его над головой обеими руками и рубанула со всей силы. Между скал, туда, куда указал Сархан. Скалы раскололись со страшным оглушительным грохотом, розовый камень треснул, раскололся, осыпался и там, где была сплошная стена, открылся проход. Широкий, ровный, как будто прорубленный гигантским топором, достаточный, чтобы прошли кони. Эхо грохота ещё каталось по долине и пыль ещё оседала, а Василиса уже отпустила меч и отряхнула руки с видом человека, сделавшего самую простую и очевидную вещь на свете. — Василиса! — возмутился Яромир. — Что ты делаешь?! Так нельзя! Это же... это же скалы! Древние! Может быть, священные! А ты их — мечом! — Степняк сказал, что нам прямо, — невозмутимо ответила Василиса, кивнув на Сархана. — А прохода не было. А мне надоело ходить кругами. Вот я и сделала проход. Теперь прямо. Сархан смотрел на разрубленные скалы, на открывшийся проход, на Василису, отряхивающую руки и медленно начал улыбаться. — А мне нравится твой способ, золотая воительница, — сказал он. — Прямой. Без лишних вопросов. Дорога говорит «прямо» — рубим скалы и идём прямо. — Вы оба сумасшедшие, — сказал Яромир, глядя то на одного, то на другую. — Зато результативные, — заметил Сархан. Наира посмотрела на проход. Прислушалась к тьме, к чутью, ко всему. — Дорога стала легче, — тихо сказала она. — Я чувствую. Кольца, которые водили Василису, они разорвались. Может быть, потому что нас стало больше. Может быть, потому что она прорубила путь силой. Но дорога открылась. Я её чувствую. Она ведёт туда. Прямо. Яромир вздохнул. — Ладно, — сказал он. — Прямо так прямо. Через разрубленные священные скалы. Почему нет. Что нам какие-то скалы. Они сели на коней. Кара взмыл в воздух. Серый побежал вперёд, в проход. Искра высунулась из сумки. И они двинулись через раскрытые золотым мечом розовые скалы, по дороге, которая наконец перестала водить кругами, вперёд, прямо, к цветку.