Глава 62. Морок

Искра и Серый вернулись с добычей. Каждый нёс большого, упитанного, обыкновенного зайца. Искра положила своего у ног Яромира с видом охотника, ожидающего заслуженной похвалы. Серый бросил своего перед Василисой и тут же улёгся, всем видом показывая, что разведка завершена и больше его сегодня беспокоить не следует. Яромир взял зайца в руки и удивился. — Обычный заяц, — сказал он. — Самый обыкновенный. Я думал, в этом лесу всё чудовищное — огненные комары, скорпионы размером с лошадь, скалы, которые надо рубить мечом. А тут заяц. Нормальный, серый, ушастый заяц. Странно. — Может, не всё здесь чудовищное, — сказала Наира. — Может, чудовища только на границах. У света, у скал, у моста. А внутри леса обычная жизнь. Разведчики не увидели ничего ужасного. Лес был тих — настоящий лес, с деревьями, кустами, зайцами, без чудовищ и ловушек. Где-то впереди он редел и за ним, по словам Серого, которые Василиса как-то переводила, хотя волк не говорил, снова начиналось открытое пространство, но до него было далеко. На сегодня безопасно. Так что опять пришлось готовить. Яромир освежевал зайцев, скоро над костром под серебряным куполом поднялся запах жареного мяса и все приободрились. Было решено выспаться как следует, а с утра идти дальше через лес. Идёт ли Раван с ними как-то не обсуждали. Просто предположили, что идёт. Наира подала ему лучший кусок зайчатины, Яромир подвинул к нему флягу с водой, Сархан проворчал что-то про «ещё один нахлебник, но ладно» и Раван, сидевший со всеми, не сказал ничего против. Так и решилось, без слов, само собой. Их стало пятеро. — Идите спать, — сказал Сархан, когда с едой было покончено. — Я покараулю. Я выспался, мне не трудно. — Нет, лунный, — возразила Василиса, поднимаясь и расправляя плечи. — Ты караулил прошлой ночью. Хватит. Сегодня караулю я. А ты идёшь спать. Сархан посмотрел на неё. Потом с улыбкой кивнул. — Хорошо, солнечная, — сказал он. — Карауль. Только разбуди меня потом, когда сама захочешь спать. Я знаю, что для солнечных не спать ночью — испытание. Вы дети дня, вас тянет в сон, как только заходит солнце. А я лунный, мне ночь родная. Так что разбуди. — Почему тебя? — возмутился Раван, который видимо решил, что молчал и был благодарным слишком долго и пора возвращаться к привычной колючести. — Я тоже могу покараулить. Я тёмный, мне ночь тоже родная. — Хорошо, — легко согласился Сархан. — Василиса, разбуди его. А то он опять начнёт злиться, что его не позвали и бросится на меня с кинжалами. — Я не бросаюсь с кинжалами без причины, — буркнул Раван. — Конечно, — невозмутимо сказал Сархан. — У тебя всегда есть причина. То я лунный, то я сказал что-то, то я просто рядом сижу. Раван открыл рот для ответа, но Наира бросила на него взгляд и он закрыл рот. Ради жрицы ночи. Так что Василиса осталась сторожить. И Яромир остался с ней, ему не спалось и сидеть ночью у костра было привычнее, чем ворочаться без сна. Сархан и Наира устроились спать рядом, обнявшись, как всегда. Наира положила голову Сархану на грудь, Сехра свернулась у её воротника, Искра, снова маленькая, набегавшись за зайцами, забралась в сумку. Кара дремал на ветке над ними. Раван устроился поодаль у дерева, на расстоянии, как сидел всегда. Но на этот раз он не отвернулся и не закрылся. Просто лёг, подложив руку под голову и смотрел на спящих Сархана и Наиру, на брата и сестру обнявшихся во сне, без обычной злой усмешки. Не комментируя. Может быть, с лёгкой завистью. Может быть, с тоской. Человек, потерявший единственного, кто был ему близок, смотрел на тех, у кого близкие были и молчал. Яромир нашёл в лесу новую деревяшку, гладкий плотный кусок серебристого дерева и начал вырезать. Он пробовал новое умение, которое дал ему мост. Пустил в резец мягкий золотой свет, лезвие пошло по дереву легко, послушно и из-под него проступали точные, изящные формы, лучше, чем он умел прежде. Он ещё не знал, что вырезает. Просто вырезал и смотрел, что получится. Может быть, ещё одного спутника. Может быть, что-то новое. Василиса сидела рядом, обняв Серого за шею. Волк лежал, положив тяжёлую голову ей на колени, его жёлтые глаза были полуприкрыты и Василиса перебирала пальцами его густую серую шерсть. И рассказывала. Весёлые истории из своих приключений — не про мост и не про долину, а про дом, про крепость Горелень, про границу. Как она в первый раз вышла на стену во время набега и батюшка чуть не поседел. Как Серый загрыз волка-одиночку, повадившегося таскать овец и притащил его к воротам, как кот мышь. Как она поспорила с дружинником Радимом, что перепрыгнет на коне ров и перепрыгнула, но не на Снежинке, а на чужом коне и конь потом неделю не подпускал её к себе. Как они с батюшкой ходили на медведя, за которым она бегала в пять лет, только теперь ей было пятнадцать, медведь оказался стар и кроток и они его не тронули, а только посмотрели и ушли. Яромир слушал, вырезал и улыбался. Василиса рассказывала громко, ярко, размахивая руками и Серый поднимал голову, когда она особенно увлекалась. Яромир думал, что она как солнце: тёплая, шумная, не умеющая прятаться. Совсем не похожая на Наиру с её жреческой глубиной, не похожая на Сархана с его лунной сдержанностью. Другая. Но своя. Солнечная, как он. — А ты чего всё вырезаешь? — спросила Василиса, заметив наконец, что Яромир работает. — Вчера цветок, сегодня опять что-то. У вас в Златоборье все так умеют? — Не все, — сказал Яромир. — Меня никто не учил. Само как-то. В святилище зимой делать нечего, вот я и начал. Радомысл говорил руки должны быть заняты, тогда голова думает яснее. — Покажешь, когда закончишь? — Покажу, — кивнул Яромир. — Если получится. Ночь прошла спокойно. Лес был тих настоящей лесной тишиной, в которой шуршат листья, поскрипывают ветки, ухает где-то ночная птица. За серебряным куполом Сархана, в воздухе серебрились какие-то летающие насекомые, маленькие, мерцающие, как искры или как светлячки, они кружили у границы купола, привлечённые серебряным светом, но не могли проникнуть внутрь. Красиво. Мирно. Как будто лес дышал серебром. В середине ночи Василиса начала клевать носом, солнечная, она держалась из последних сил, но сон тянул её, как тянет течение. Она разбудила Равана, тронула за плечо, и нахрейнец проснулся мгновенно. — Твоя очередь, — сказала Василиса. — Я больше не могу. Глаза слипаются. Раван кивнул и сел караулить. Василиса легла рядом с Серым, обняла его и уснула почти мгновенно. А Сархан проснулся сам. Без зова, без толчка, просто открыл глаза в середине ночи. Осторожно выбрался из объятий Наиры, подложил ей плащ, укрыл. Подошёл к костру, сел рядом с Раваном. — Не спится? — спросил Раван. — Лунным ночью не спится, — ответил Сархан. — Ты же знаешь. Ты тёмный, тебе тоже. Они сидели вдвоём, лунный и тёмный, и караулили вторую половину ночи. Раван молчал, он вообще был молчуном, особенно теперь, после того как выплакал свою боль. А Сархан молчать долго не умел. Не в одиночеств, в одиночестве он мог молчать сутками, но в компании, рядом с живым человеком тишина его тяготила. И он начал рассказывать сказку. Тихо. Вполголоса. Как будто сам себе, а на самом деле для Равана, который сидел рядом и слушал, делая вид, что не слушает. Степную сказку про серебряную птицу, потерявшую гнездо. Про то, как она летала над миром одна и не могла найти места, где сесть. Про то, как встретила других птиц и сначала не доверяла им, потому что была ранена и боялась новой боли. Но они летели рядом, не торопя, не требуя, просто рядом. И однажды серебряная птица поняла, что небо, в котором летишь не один, теплее. И что потерянное гнездо не вернуть, но можно свить новое. Не вместо старого, в памяти о нём. Раван слушал молча, глядя в огонь. Сархан не смотрел на него, смотрел на пламя, рассказывал в ночь, как будто никому, но оба знали, для кого эта сказка. Так они провели ночь. Лес был тих. Серебряные насекомые кружили за щитом. Яромир, Наира, Василиса спали и звери спали рядом с ними. А двое, лунный и тёмный, сидели у костра, один рассказывал сказку, а другой слушал и боль одного становилась чуть тише, а одиночество другого чуть легче. *** Утром они поднялись, позавтракали остатками зайчатины со степным чаем и собрались в путь через лес. — Мне этот лес кажется странным, — сказал Сархан, оглядывая серебристые стволы, тёмную листву, мерцающих в полумраке насекомых. — Не плохим — странным. Как будто он не настоящий. Или настоящий не так, как мы привыкли. — Он прикрыл глаза, прислушался к серебряной нити. — Но я чувствую, что нам куда-то туда. Он махнул руко неопределённо вперёд, в глубину леса, где деревья смыкались плотнее и полумрак сгущался. — И что, вы за ним просто так идёте? — спросил Раван, кивнув на Сархана. — Он машет рукой «туда» и вы идёте? А вдруг он ошибается? — Он видит дорогу, — пожал плечами Яромир. — Никто из нас её не чувствует так, как он. Я иду за солнцем, но солнце здесь странное. Наира читает тьму, но тьма здесь молчит. Василиса вообще неделю кругами ходила. А Сархан чувствует. Так что да, идём за ним. А ты, — он посмотрел на Равана, — ты всегда можешь пойти в другую сторону. Никто не держит. Раван хмыкнул. Но в другую сторону не пошёл. И других возражений не было. Так что они медленно двинулись через ле пешком, ведя коней в поводу, потому что между деревьями было тесно для верховой езды. В лесу стоял зеленовато-серебристый полумрак в котором трудно было определить время дня. Серебряные насекомые мерцали в воздухе, теперь они кружили повсюду тысячами, как искры и от их мерцания лес казался зачарованным. И чем дальше они углублялись, тем страннее он выглядел. Деревья меняли форму, стволы неестественно изгибались, ветви сплетались в узоры, листва шелестела без ветра. Тропа петляла и иногда казалось, что они идут по кругу, мимо того же дерева, того же камня. Свет менялся то ярче, то тусклее, без всякой причины. А потом они начали слышать музыку. Тихую, едва уловимую. Где-то на грани слуха нежную, манящую мелодию, печальную и сладкую одновременно. Она лилась отовсюду и ниоткуда, как будто пел сам лес, как будто серебряные насекомые звенели в лад. — Что-то мне здесь не нравится, — сказал Яромир. — Эта музыка. Этот свет. Как будто с нами играют. Как будто лес чего-то от нас хочет. — Держитесь ближе, — сказала Наира и в голосе её зазвучала тревога. — Я чувствую... что-то. Тьма здесь не молчит, она шепчет. Но я не могу разобрать что. Они пошли теснее, плечом к плечу, музыка становилась громче, мерцание ярче и лес сжимался вокруг них. А потом их затянуло. Каждого в своё видение. Очень реальное. Невыносимо реальное. И каждый остался в нём один, не зная и не видя, что переживают другие. Яромир увидел Ладу. Она стояла на крыше строения, где жили прислужницы святилища, у того самого окна, на той самой крыше, где он прощался с ней перед уходом. Только теперь крыша горела. Пламя лизало стропила, дым клубился, Лада стояла на краю в ночной рубахе, с распущенными волосами и протягивала к нему руки. — Яромир! — кричала она. — Помоги! Пожалуйста! Я не могу выбраться! Огонь со всех сторон! И Яромир рванулся к ней, сердце сжалось, ноги сами понесли, но на втором шаге что-то остановило его. Что-то холодное, трезвое, проросшее за месяцы пути. Лада ждёт его в Златоборье. За морями, за горами, за тысячи вёрст отсюда. Лада не может быть здесь, на опушке зачарованного леса в Долине Цветения, по ту сторону розового моста. Это невозможно. Значит — не Лада. Значит — морок. — Ты не Лада, — сказал Яромир твёрдо и образ дрогнул. — Лада далеко. Лада в безопасности. А ты — обман. И пламя погасло, крыша исчезла, Лада растаяла, как тает дым. Яромир быстро выбрался, потому что солнечная ясность не давала лжи укорениться. Радомысл учил: «Солнце освещает путь, даёт ясность глазам отличать доброе от дурного». И глаза Яромира отличили. Василиса увидела отца. Воевода Гореслав стоял на стене крепости Горелень, окружённый врагами, степняками кочевниками, от которых они обороняли границу. Их было много, слишком много и они лезли на стены, дружинники падали, Гореслав бился из последних сил и кровь текла по его лицу. — Василиса! — кричал он. — Дочка! Где ты?! Они прорвались! Помоги! Крепость падёт! И Василиса схватилась за меч, золотой меч вспыхнул в её руке и бросилась вперёд, к стене, к отцу, рубить степняков... И остановилась. Батюшка в крепости Горелень. За морем, за мостом, в Златоборье. Крепость стоит двадцать лет, её не взять кочевникам. А она здесь, в Долине Цветения, по ту сторону невозможного. Батюшка не может быть здесь. Значит — не батюшка. Значит — обман. — Врёшь, — сказала Василиса грубо, по-воински, и её меч рубанул по видению. — Батюшка крепость двадцать лет держит, не вам её взять. А ты — морок поганый. Пшёл вон. И видение разлетелось, как разлетается отражение в разбитом зеркале. Василиса выбралась, резко, грубо, как делала всё, потому что воеводскую дочь не проведёшь дешёвым страхом, она слишком хорошо знала настоящую опасность, чтобы поверить ложной. Но трое, Сархан, Наира, Раван, увязли. Сархан увидел свою семью. Не мёртвую — живую. Живую, как будто ничего не случилось, как будто не было резни, не было серебра в волосах, не было серебряного костра. Отец, мать, братья Тэмур, Бату, Эрден, маленькая Алтын — все живые, все целые, в стане, среди коней, под степным небом. И они тонули. Стан затягивало чёрное, бездонное болото и они тонули в нём, все, один за другим, тянули к нему руки и звали: — Сархан! Серебряный сокол! Спаси нас! Ты бросил нас один раз — не бросай снова! Помоги! И Сархан рванулся к ним. Потому что это было то, чего он не смог сделать тогда. Спасти. Защитить. Он был далеко, когда их убивали и не успел, не почувствовал, не спас. А теперь они тонули у него на глазах, и звали, и он мог — мог! — успеть на этот раз... Он бросился в чёрное болото, к матери, к Алтын, к отцу, болото потянуло его вниз, он не чувствовал лжи, потому что эта ложь была сделана из его самой глубокой раны, из его самого страшного горя, из вины, которую он нёс годами. Он отпустил мёртвых на мосту, но любовь к ним осталась, и тоска осталась, и морок ухватился за эту тоску и держал, держал, держал. — Я иду! — кричал Сархан, погружаясь в чёрное. — Я успею! На этот раз я успею! Наира увидела братьев. Яромира и Сархана. Своих названных братьев, раненых, умирающих, лежащих на земле в лужах крови. Яромир с распоротой грудью. Сархан с перерезанным горлом. Оба ещё живые, но уходящие, и их глаза смотрели на неё с упрёком: — Ты не спасла нас. Ты жрица ночи, ты должна была видеть, должна была предупредить, должна была защитить. А ты не успела. Ты подвела нас. Мы умираем из-за тебя. И Наира упала на колени между ними, схватила за руки, попыталась влить тьму, исцелить, удержать, но тьма не помогала, кровь текла, братья уходили и упрёк в их глазах был невыносим, потому что Наира больше всего на свете боялась именно этого — не уберечь, не успеть, потерять тех, кого любила. — Не уходите! — кричала она. — Я спасу вас! Я всё исправлю! Только не умирайте, не оставляйте меня одну! И морок держал её крепко, за самый глубокий страх, и её тьма, обычно ясная и сильная, металась в панике и не могла отличить ложь от правды. Раван увидел Эфу. Свою змею. Свою песчаную гадюку, единственного спутника, единственное живое существо, которое любило его, растоптанную ловцами в Нареме. Только теперь она была жива. Извивалась на песке, раненая, умирающая, но живая, тянулась к нему и жалобно, отчаянно шипела: — Раван... ты бросил меня... ты ушёл и не похоронил... я звала тебя, а ты не пришёл... спаси меня, ещё не поздно, я ещё жива... И Раван, гордый, колючий, не верящий никому Раван, рухнул рядом с ней, протянул руки, слёзы текли по его лицу, он не чувствовал лжи, потому что эта ложь была его незажившей раной, которую он выплакал ночью, но которая не затянулась и не затянётся быстро. — Эфа, — рыдал он. — Эфа, прости меня, я не бросал тебя, я не успел, я... И морок держал его, и его тьма, спрятавшаяся так глубоко, что обманула цепь, теперь обманывалась сама. Яромир и Василиса выбрались первыми и увидели остальных. Сархан стоял неподвижно, с раскрытыми глазами, тянулся руками к пустоте и губы его шептали: «Я иду, я успею». Наира стояла на коленях, обнимая воздух, плакала и звала. Раван лежал на земле, скорчившись и рыдал над пустым местом. Трое — увязшие, потерянные, захваченные мороком. Что каждый из них видел, Яромир не знал и не мог знать. Видел только, что морок взял их за самое больное и не отпускает. — Их не вытащить словами, — быстро сказал Яромир. — Они слишком глубоко. Нужно сначала их удержать, они могут навредить себе. Василиса, лови степняка, он сильнее всех, а я возьму Наиру и Равана. Они бросились к захваченным. Василиса обхватила Сархана сзади, крепко, всей своей воинской силой, он забился в её руках, рвался к своему мороку, серебряная сила вспыхивала вокруг него и Василиса едва удерживала. Яромир поймал Наиру, она была меньше, легче, прижал к себе и подхватил Равана, который был так измотан, что почти не сопротивлялся. — Держи их! — крикнул Яромир Василисе и положил руку на лоб Наиры. Золотой, тёплый, солнечный свет хлынул в неё. Свет, разгоняющий тьму, рассеивающий морок, дающий ясность. Яромир влил его мягко, но настойчиво, видение Наиры дрогнуло, потускнело, она вздрогнула, зрачки её сузились и она резко вынырнула, глядя на Яромира безумными, непонимающими глазами. Потом Раван. Золотой свет в его лоб, морок растаял и нахрейнец очнулся, дрожащий, мокрый от слёз, с тем же безумным, потерянным взглядом. Потом Сархан. Это было труднее всего: степняк увяз глубже всех. Василиса держала его, Яромир положил обе руки ему на виски и влил золотой свет, видение его дрогнуло, заколебалось, Сархан забился сильнее, не желая отпускать то, что видел... а потом обмяк. Вынырнул. Открыл безумные, полные слёз, непонимающие глаза. — Вы чего? — сказал Яромир, держа их всех троих, дрожащих, потерянных. — Это просто морок. Иллюзия. Лес играет с нами — берёт самое больное и показывает. Того, что вы видели, здесь нет. Сархан моргал, приходя в себя. Наира всхлипывала. Раван смотрел в пустоту. — Давайте я вас свяжу, — сказал Яромир. — Для верности. Чтобы морок больше не утащил. И мы быстро пойдём отсюда. Он поднял руку и золотая нить потянулась от его ладони, он связал троих захваченных, обвил их золотой сетью, как обвязывал на карнизе в горах. Золото, солнечная ясность, держало их, не давая мороку вцепиться снова. И они с Василисой повели троих через лес. Быстро, не останавливаясь, не позволяя задерживаться. Музыка пела, насекомые мерцали, видения подступали, но золотая нить держала, солнечная ясность Яромира гасила морок и Василиса шла впереди, рубя дорогу взглядом, не поддаваясь ничему. Лес сопротивлялся, сгущался, петлял, манил, но двое солнечных, не тронутых мороком, вели троих сквозь него. И постепенно деревья поредели, полумрак рассеялся, музыка стихла и мерцающие насекомые отстали. Они вышли на опушку. Перед ними вздымались чёрные скалы, на этот раз не розовые. Высокие, мрачные, острые, как клыки. За ними, Яромир чувствовал, было что-то. Близкое. Важное. Сархан глубоко вздохнул. Тряхнул головой, окончательно сбрасывая остатки морока. — Можешь развязывать, — сказал он, голос его был хриплым, но ясным. — Мы больше не будем буянить. Вышли. — Это хорошо, — сказал Яромир, распуская золотую нить. — Я-то думал, только лунные не в себе. А оказывается и тёмные тоже. Стоило завести второго тёмного и обоих пришлось из морока вытаскивать. И лунного в придачу. Даже Раван не стал возмущаться. Он сидел на земле, бледный, опустошённый, смотрел на свои руки и молчал. А Наира обняла Сархана. Крепко, отчаянно, обеими руками и не хотела отпускать. — Ты живой, — шептала она, прижимаясь к нему. — Живой. — Живой, — мягко сказал Сархан, обнимая её в ответ. Он не спрашивал, что она видела, не его дело, и если захочет, расскажет сама. — Тише, маленькая госпожа. Это лес. Он берёт самое больное у каждого и показывает. Что бы ты ни видела, это обман. Я здесь. Я живой. Наира кивала, не отпуская. Сархан держал её и сам ещё не до конца верил, что чёрное болото и тонущая семья — обман, потому что они были такими настоящими, такими похожими на его собственную вину. Но Наира была тёплой и живой в его руках, это было правдой и за эту правду он держался. Яромир смотрел на них, на троих, переживших морок и на Василису, стоящую рядом, такую же ясную и солнечную, как он сам и думал, что не зря боялся этого леса. Лес играл с самым дорогим, с самым больным. И только солнечная ясность спасла их. Он и Василиса, двое детей дня, провели остальных через тьму их собственных страхов. — Пойдёмте, — сказал он. — Чёрные скалы. Дорога ведёт туда. И кажется мы уже близко. Он посмотрел на чёрные клыки, вздымающиеся к небу и почувствовал — за ними. Совсем близко. Цветок.