Глава 67. Привал

— Всё, остановимся здесь, — сказал Яромир, показывая на раскидистое дерево посреди степи. — Тут хотя бы есть тень. И кажется тихо. Дерево стояло одиноко в серебряной траве, большое, старое, с широкой кроной и тёмными узкими листьями, отбрасывающими густую тень. Единственное укрытие от странного, стоящего на месте солнца в этой бескрайней степи. — Но мы же совсем немного проехали, — возразил Сархан. — Полдня от силы. Рано останавливаться. — Ты не держишься на ногах, — сказал Яромир. — Я вижу. Тебе нужно отдохнуть. — Я же верхом, — упрямился Сархан. — Мне не нужно держаться на ногах. Аргун меня несёт, я просто сижу. — Верхом ты тоже держишься не очень, — невозмутимо ответил Яромир. — Я заметил, как ты пошатываешься в седле и хватаешься за гриву. Лечение забрало твою силу и ещё яд тебя ослабил. Перестань со мной спорить. Мы останавливаемся. Сархан хотел возразить, но не нашёл аргументов. Яромир был прав, и оба это знали. Так что они остановились под деревом, сначала по привычке проверив, нет ли рядом неожиданных чудовищ. Раван объехал дерево, Кара осмотрел окрестности с высоты, Сехра прошуршала в траве. Чисто. Безопасно. Яромир помог Сархану спешиться, тот действительно был без сил, тяжело сполз с Аргуна и едва не упал. Яромир подхватил его, придержал. — Сиди, — сказал Яромир, усаживая его в тени. — А лучше ложись. Я приготовлю обед. А ты отдыхай. Ничего не делай. Просто сиди. — Подожди, — Сархан попытался подняться. — Я выведу воду. Тут наверняка есть подземный родник, я чувствую. Свежая вода лучше, чем то, что мы возим в бурдюках вторую седьмицу. — У нас есть вода, — твёрдо сказал Яромир. — В бурдюках. Её достаточно. Не напрягайся, не нужно. — Со мной всё хорошо, я сделаю, — упрямо сказал Сархан. И прежде чем Яромир успел остановить его, он опустил руки на землю недалеко от дерева, там, где трава была гуще и пустил серебряную силу в почву. Лунная сила, ищущая воду, всегда находящая воду. И вскоре из земли чистый, холодный пробился родник, забивший ключом, разлившийся маленьким озерцом среди серебристой травы. А Сархан ещё больше побледнел и покачнулся. — Упрямый осёл, — рядом тут же возникла Василиса. Она повторила это по-нахрейнски, старательно, и тут же обернулась к Наире: — Я правильно сказала? — Правильно, — подтвердила Наира, уже оказавшаяся с другой стороны. — И по адресу. И они вдвоём, Василиса и Наира, подхватили качнувшегося Сархана и уложили его на расстеленный плащ в тени дерева, не слушая никаких возражений. Подошёл Яромир, опустился на колени рядом, осмотрел Сархана, приложил ладонь ко лбу, проверил пульс, заглянул в глаза. — Просто полежи, хорошо? — сказал он мягко, без укора, который был бы бесполезен. — Я не могу восстановить твои силы. Так что просто полежи. Мы всё сделаем. Еду, воду, лагерь, караул. От тебя сейчас нужно только одно — лежать и набираться сил. Это твоя единственная задача. Справишься? Сархан слабо кивнул, с закрытыми глазами. На большее его не хватило. Яромир поднялся и пошёл готовить еду. Василиса увязалась помогать или мешать, как посмотреть: она резала овощи слишком крупно, чуть не опрокинула котелок и постоянно спрашивала, готово ли, но Яромир терпеливо направлял её и дело продвигалось. Раван поставил тёмный барьер вокруг лагеря, оберег, предупреждающий о приближении опасности, и устроился караулить с Шазией на плече. А Наира осталась с Сарханом. Она села рядом, подложила ему под голову свёрнутый плащ, поправила волосы. Сархан лежал с закрытыми глазами, бледный, дышал ровно, но устало. — Мы бы обошлись без родника, старший брат, — тихо сказала Наира. — У нас была вода. На несколько дней хватило бы. Ты зачем это сделал? Зачем потратил последние силы на то, без чего можно обойтись? — Только я могу это сделать, — ответил Сархан, не открывая глаз. — Вывести воду из земли. Никто из вас не может. Так что я должен был. Раз могу — должен. — Нет, — Наира покачала головой. — Не должен. Ты ничего не должен. Ты должен оставаться живым и здоровым — вот и всё. Больше ты нам ничего не должен. Ты понимаешь это? — Голос её дрогнул. — Ты наш любимый брат. Ты не обязан расплачиваться за то, что мы тебя любим. Не обязан доказывать, что полезен. Не обязан выводить воду, рубить чудовищ, отдавать последние силы. Ты нам ничего не должен. Просто будь живой. Этого достаточно. — Это мне решать, маленькая госпожа, — тихо сказал Сархан. Наира вздохнула. Это была старая битва, она знала, что не выиграет её одним разговором. Привычка отдавать, расплачиваться, чувствовать себя в долгу, она вросла в Сархана слишком глубоко, через вину перед погибшей семьёй, через годы одиночества. Серебряный костёр снял часть тяжести, но не всю. — Ты никого не слушаешь, — сказала она. — Совсем. Я скажу Василисе в следующий раз держать тебя крепче. Чтобы ты не успевал натворить глупостей. — Почему Василисе? — спросил Сархан, приоткрыв один глаз. — Ну, — улыбнулась Наира лукаво, — она, кажется, единственная из нас, кто может с тобой физически справиться. Она сильнее тебя, ты сам видел. И к тому же... — она сделала паузу, — к тому же она в тебя влюбилась. — Она что?! — Сархан попытался вскочить, но голова закружилась, мир качнулся и он упал обратно на плащ. — Да тихо ты, — Наира придержала его за плечо. — Лежи, тебе нельзя вскакивать. Ты что, сам не видишь? Обычно ты всё замечаешь, каждую мелочь, каждый взгляд. А тут в упор не видишь. Как она краснеет каждый раз, когда ты ей улыбаешься. Как смотрит на тебя, когда думает, что никто не видит. Как бросилась тебя держать, когда был морок и не отпускала. Как пошла за тобой на разведку. Это же видно невооружённым глазом. — Она же не любит степняков, — растерянно сказал Сархан. — Она прямо сказала, при первой встрече. «Не люблю степняков, мы от вас земли обороняем». — Степняков не любит, — согласилась Наира. — А тебя да. Это разные вещи. — Она улыбнулась. — Как тебя можно не любить, старший брат? Ты невыносимый, упрямый, безрассудный, вечно лезешь на чудовищ и отдаёшь последнее. Но тебя невозможно не полюбить. Я вот тоже сначала думала, что ты насмешливый степняк, а теперь ты мне роднее родного. Сархан лежал молча, переваривая. Лицо его было сложным, растерянным, смущённым и что-то ещё мелькало в нём, чего Наира не могла прочесть до конца. — Ешьте, — Яромир принёс им миски с вкусно пахнущей едой. Похлёбка, лепёшки, ломтики овощей. Он посмотрел на Сархана с сомнением. — Тебя покормить? А то ты, кажется, ложку не удержишь. — Я сам, — Сархан, упрямый даже в немощи, медленно сел держась за ствол дерева и принял миску. Руки чуть дрожали, но миску он удержал. И они все сели есть в тени раскидистого дерева, у нового родника, в серебряной степи. Василиса, закончив с готовкой, подсела к Наире и Сархану со своей миской. — Я покормила Аргуна и почистила его, — сказала она Сархану. — И воды ему дала, из твоего родника. Он сначала меня не подпускал, кусаться хотел, но я ему сказала, что я твой друг и он подумал и подпустил. Умный конь. — Спасибо, солнечная, — улыбнулся ей Сархан. — Аргун чужих не любит, а тебя подпустил. Значит, ты ему понравилась. Василиса покраснела. До корней волос, как всегда, торопливо опустила глаза в миску и сосредоточилась на еде с таким усердием, как будто похлёбка была самым интересным, что она видела в жизни. А Сархан смотрел на неё, на золотую косу, на залитые краской щёки, на то, как старательно она не поднимает глаз и думал, что в словах Наиры, пожалуй есть доля истины. И от этой мысли ему стало... странно. Тепло и непривычно, как бывает, когда жизнь предлагает что-то, чего ты давно перестал для себя ждать. Он отвёл взгляд и принялся за похлёбку. Но мысль осталась, тихая, тёплая, поселившаяся где-то рядом с сердцем. А Наира, наблюдавшая за обоими, спрятала улыбку в свою миску. Иногда даже самый проницательный человек не видит того, что у него под носом. И иногда хорошо, когда есть кому подсказать. *** Сархан отпустил Кару разведать дорогу. Ястреб взмыл с наруча и понёсся вперёд, на дальний край степи, чёрной стрелой растаяв в серебристом небе. Сархан прикрыл глаза, глядя его глазами и через несколько минут открыл их снова. — Там дальше, за степью, спуск, — сказал он. — В чашу. Может быть, в настоящую Долину Цветения. Там много растений, цветов, зелени. И туман. Розовый туман, такой же, как на мосту. Он лежит в низине, скрывает дно. — Что-то мне это не нравится, — сказал Яромир. — Розовый туман. Опять. На мосту он каждого увёл в своё испытание. — У нас нет выбора, — пожал плечами Сархан. — Дорога ведёт туда. Цветок зовёт оттуда. И, как говорят старые сказки, там, в Долине, каждый будет один на один со своим выбором. Розовый туман разделяет. Как мост. — Тогда, — сказал Яромир, — тебе стоит хорошо отдохнуть и прийти в себя. Прежде чем мы туда полезем. А то ты в таком состоянии довыбираешься до чего-нибудь. Выберешь отдать жизнь за всех, как обычно, и сил даже на это не хватит. — Я уже отдохнул, — Сархан легко поднялся на ноги и на этот раз действительно легко, без качаний. Родник, еда, отдых в тени и, может быть, кое-какие слова Наиры вернули ему силы. — Видишь? Стою. Хочешь проверить? — Не хочу, — отмахнулся Яромир. — Хочешь подраться, дерись с Василисой. Она это любит. — Ну уж нет, — Сархан притворно содрогнулся. — Василиса страшная. Она меня одной рукой держала, пока вы меня раздевали и поливали жгучей дрянью. Я её теперь боюсь. Яр? — он просительно посмотрел на Яромира. — Защити меня от грозной воительницы. — Если у тебя всё хорошо, — невозмутимо сказал Яромир, — то мы отправляемся дальше. Пойдём посмотрим, что там за степью, пока светло, а спускаться будем завтра. — Ты слишком серьёзный, Яр, — вздохнул Сархан. — Зато ты дурачишься за всех нас сразу, — парировал Яромир. — Вот и уравновешиваем друг друга. Но они все стали собираться в дорогу. К вечеру они доехали до края степи. И край этот был резким, неестественно резким. Серебристая трава кончалась внезапно, как обрезанная ножом по ровной линии и за этой линией начиналась чаша. Огромная чаша долины, наполненная тропической растительностью. Пологие склоны уходили вниз, заросшие зеленью, цветами, лианами, спускались всё глубже, всё гуще и скрывались в тумане. В розовом тумане, который лежал на дне чаши плотным светящимся покрывалом и из него поднимался ветер, тёплый, странный, несущий запах цветов, тысяч цветов, незнакомых, сладких, дурманящих. — Ночуем здесь, — сказал Яромир, оглядывая край чаши. — На краю, в степи, где безопасно. А утром начнём спускаться. В туман на ночь глядя лезть не будем. Они остановились у самого края чаши, там, где серебристая трава встречалась с первой зеленью склонов и где уже чувствовался этот странный ветер, несущий запах цветов из розовой глубины. И все были тихи и задумчивы. Даже Василис, которой это было совершенно несвойственно, притихла, глядя в розовый туман внизу. Что-то было в этом месте — порог, граница, последний рубеж перед тем, ради чего все они прошли свой путь. И каждый чувствовал это и молчал, думая о своём. — Что вы такие тихие? — спросил Сархан, оглядев примолкших спутников у вечернего костра. — Сидим, как на похоронах. Так не годится. Завтра — Долина, цветок, выбор. А сегодня давайте рассказывать сказки. Последний вечер перед концом дороги должен быть тёплым, а не таким мрачным. Начинай, Василиса. Мы твоих сказок ещё не слышали. Расскажи что-нибудь златоборское. Василиса подумала. И начала. Она рассказывала про деву тьмы и солнечного витязя. Сказку о любви — витязь, озарённый солнцем, полюбил деву, дочь тьмы, и она его. О предательстве — кто-то оболгал деву, витязь поверил и отвернулся. О смерти — дева, не вынеся, ушла во тьму навсегда, а витязь, узнав правду слишком поздно, бросился за ней и сгинул. О раскаянии — но раскаяние пришло, когда уже ничего нельзя было исправить. Василиса рассказывала по-златоборски, просто, но с той суровой силой, какая была во всём, что она делала. А Сархан переводил на нахрейнский и в его переводе, с его даром, сказка становилась ещё страшнее, ещё пронзительнее, ещё безнадёжнее. Когда Василиса закончила, все сидели в тяжёлой, гнетущей тишине. — Василиса, — простонал Сархан, нарушив молчание. — Я думал, ты расскажешь что-нибудь солнечное. Светлое. Про подвиги, про победы, про пиры. А это — это что за ужасы? Дева ушла во тьму, витязь сгинул, все умерли и раскаялись. У меня мурашки. — Я не знаю, — виновато сказала Василиса. — Оно само как-то. Я хотела весёлую, а вышла эта. — Она вдруг обеспокоенно повернулась к Наире. — Прости, Наира. Я не думаю, что дочери тьмы такие — лживые и гибельные. Это просто сказка, старая, дурацкая. Ты совсем не такая. — Я знаю, — мягко улыбнулась Наира. — Это сказка. В сказках тьма всегда зловещая, а солнце всегда благородное. На деле всё сложнее. Не обижаюсь. — Жуть какая-то, — Сархан передёрнул плечами. — Так дело не пойдёт. Нам нужно что-то развеселее, а то заснём в кошмарах. Раван, — он повернулся к нахрейнцу, — расскажешь сказку? Что-нибудь нахрейнское. Только, умоляю, не про смерть и предательство. Раван, на удивление, согласился. Он почесал Шазию под подбородком, помолчал, собираясь с мыслями и начал рассказывать. Весёлую сказку, про плутоватого торговца, который обманул жадного судью, потом хитрого визиря, потом самого халифа, и каждый раз выходил сухим из воды, и каждый раз оставлял одураченных богачей в дураках, а беднякам доставались их деньги. Раван рассказывал по-нахрейнски, суховато, но с неожиданным юмором, а Сархан переводил на златоборский, для Василисы и Яромира, и добавлял от себя, и сказка играла, и торговец становился всё хитрее, а его жертвы всё глупее. В конце все хохотали. Даже Яромир, обычно сдержанный, смеялся в голос, а Василиса хлопала себя по коленям. — Ну вот, — удовлетворённо сказал Сархан. — Другое дело. Видишь, Раван, а говорил — не рассказчик. Отличная сказка. Яр, — он повернулся к Яромиру, — твоя очередь. Расскажешь что-нибудь златоборское, светлое? — У нас нет всей ночи, — сказал Яромир. — Завтра — Долина. Нужно выспаться. Рассказывай ты, Сархан, последнюю и пойдём спать. Твои сказки всё равно лучше всех. — Хорошо, — кивнул Сархан и сел у костра, поджав ноги. И в руке его появился серебряный клинок. Прежде чем кто-либо понял, что он делает, он полоснул лезвием по ладони и кровь, сияющая серебром, наполненная лунной силой, полилась в костёр. Серебряное пламя взметнулось до небес, высокое, холодное, прекрасное, осветившее всю округу неземным светом. Яромир рванулся к нему, остановить, перевязать, но Сархан остановил его взглядом. «Всё хорошо. Я знаю, что делаю». Провёл по порезу пальцами и кровь остановилась, рана затянулась серебром. — Это последняя сказка перед Долиной, — тихо сказал Сархан. — Она должна быть особенной. И он начал рассказывать. Красивую серебряную сказку, про лунную деву, что спустилась с неба, чтобы найти потерянного брата; про серебряную реку, текущую между мирами; про птиц, что несут на крыльях звёзды; про дорогу, которой нет конца, и про друзей, что идут по ней вместе. И сцены сказки формировались в серебряном пламени, живые, движущиеся картины из света и крови: лунная дева, и река, и птицы, и дорога, уходящая в звёзды. Все заворожённо смотрели и слушали, и видели, и Василиса забыла дышать, и Раван замер, и даже Яромир, хоть и беспокоился о ладони друга, не мог отвести глаз. Сказка лилась, серебряное пламя играло, и время остановилось, пока сказка не закончилась, пока последняя картина не растаяла и пламя снова не стало обычным, рыжим, земным. — Ну всё, — сказал Сархан, поднимаясь. — Теперь спать. Завтра — Долина. — Идите спать, — сказал Яромир. — Я покараулю. — Я с тобой, — Раван остался рядом с Шазией на плече. — Мне всё равно не спится перед... этим. — Он кивнул в сторону розового тумана. Сархан кажется решил лишний раз не спорить, он слишком устал и слишком хорошо знал, что Яромир всё равно настоит. Он устроился спать на расстеленном плаще и Наира обняла его, как обычно, свернулась у его бока, положила голову ему на грудь. — Мне страшно, — шепнула она так тихо, что слышал только он. — И чего же боится бесстрашная маленькая госпожа? — тихо спросил Сархан. — Та, что штурмовала стены Нарема, давала сон смерти и рубила скорпионов клинками тьмы? — Я боюсь тебя больше не увидеть, — ответила Наира. — Именно меня? — спросил Сархан. — Именно тебя, — сказала Наира. — И того, что больше не будет так, как сейчас. Что эта ночь — последняя такая. Что завтра всё изменится и мы потеряем... это. Друг друга. Вот это вот всё. Сархан помолчал. — Ты же понимаешь, — сказал он наконец тихо, — что чтобы ни случилось завтра, наши дороги потом всё равно разойдутся. Даже если все мы пройдём Долину, сорвём цветок, вернёмся живыми. Ты вернёшься в храм Ночи. Я вернусь в степь. Яромир вернётся в своё святилище, к Ладе. Так устроено. Каждый из своей страны, каждый со своей дорогой. Мы встретились в пути, но путь кончается. — Зачем ты говоришь это сейчас? — возмутилась Наира и стукнула его кулачком в грудь. — Накануне Долины. Мне и так страшно, а ты ещё про то, что мы расстанемся. — Ай, — Сархан тихо засмеялся. — Это чтобы, если что, ты меня не забыла. И была готова. — Не смешно, — Наира прижалась к нему крепче. — Обещай. Обещай, что не забудешь нас. Обещай, что не сделаешь завтра что-нибудь глупое — не бросишься отдавать жизнь, не полезешь один, не решишь, что всем будет лучше без тебя. Обещай, что вернёшься. Со всеми нами. Сархан долго молчал. — Я обещаю, что не забуду вас, — сказал он наконец серьёзно. — Никогда. Что бы ни случилось, куда бы ни привела дорога. Тебя и Яромира я не забуду до конца дней. Вы — моя семья. Моя жизнь принадлежит вам — тебе и Яромиру. И это не изменится. Он не обещал не делать глупостей. Не обещал вернуться. Наира заметила, но не стала настаивать, потому что знала: Сархан не даёт обещаний, которые может не сдержать. А обещание не забыть — это он мог сдержать. И сдержит. — Хорошо, — сказала она, удовлетворившись хотя бы этим. — Помни это. Помни, что мы тебя любим и ждём от тебя только одного, чтобы ты остался жив. Она крепко обняла Сархана обеими руками, прижавшись всем телом и закрыла глаза. И где-то у её сердца, между ней и спящим братом, лежала деревянная фигурка — они двое, вырезанные с любовью. *** Среди ночи, как всегда, Сархан проснулся. Лунные просыпаются в темноте, это в их природе и сколько бы он ни устал, ночь будила его, тянула к себе. Он осторожно выбрался из объятий Наиры, приподнял её руку, выскользнул, подложил под её голову свёрнутый плащ. Наира что-то пробормотала во сне, поморщилась, нащупала рукой пустоту, где он был и затихла. Сархан подошёл к костру, где Яромир и Раван несли караул. Оба клевали носом — Яромир, дитя солнца, боролся со сном из последних сил, и даже Раван, тёмный, измотанный днём, начинал засыпать сидя. Сархан положил одну руку на плечо Яромира, другую на плечо Равана. — Идите спать, — сказал он тихо. — Оба. Я посторожу. Я всё равно проснулся, а вам нужно выспаться перед Долиной. Яромир хотел возразить по привычке, но зевнул вместо этого, махнул рукой и пошёл укладываться. Раван молча поднялся, кивнул, спрятал Шазию за пазуху и устроился спать. Оба заснули почти мгновенно. И Сархан остался один у костра. Но ненадолго. К нему подсела Василиса. — Солнечные должны ночью спать, — сказал Сархан, не оборачиваясь, глядя в огонь. — Это лунным не спится. А вам, детям дня, ночь для сна. — Мне не спится, — Василиса махнула косой и села рядом, обхватив колени. — Не могу. Ворочаюсь, ворочаюсь, а сон не идёт. — Великая воительница волнуется? — Сархан повернулся к ней и улыбнулся. — Та, что рубит скорпионов и раскалывает скалы? Боится того, что внизу, в тумане? — Не боюсь, — сказала Василиса. — Может, немного. Не того, что в тумане. А... — она не договорила. Она сидела рядом, глядя на огонь, отблески пламени плясали на её лице, на золотой косе, на синих глазах. И вдруг заговорила, не так, как обычно, не громко и прямо, а тихо, неуверенно, совсем не по-воински: — У тебя самая красивая улыбка, — сказала она. — И самые печальные глаза. Я раньше такого не видела, чтобы человек улыбался так светло, а глаза были такие грустные. И твои сказки. Я никогда не слышала таких сказок. У нас в крепости рассказывали про битвы, про подвиги, про драконов. А ты рассказываешь про... про что-то, чему нет названия. Про серебро, про луну, про дороги без конца. Я слушаю и не могу наслушаться. — Она перевела дыхание. — Я никогда не встречала такого, как ты, лунный странник. Никого похожего. Никогда. Сархан смотрел на неё, на воеводскую дочь, которая раскалывала скалы и не моргнула перед мороком собственного отца, а теперь сидела у костра, смущённая, краснеющая, говорящая тихие слова, которые наверное никому раньше не говорила. — Ты как само солнце, солнечная, — сказал он мягко. — Яркая. Сильная. Весёлая. Когда ты смеёшься, кажется, что светлеет вокруг. Когда рубишь чудовищ, залюбуешься. Не грусти. Тебе не идёт грусть. Тебе идёт смех и золотой меч, и хохот, когда ты несёшься по степи. Оставайся такой. Василиса смотрела на него. Огонь трещал. Где-то в темноте всхрапнул Аргун. — Что ты знаешь о том, что нас ждёт там? — спросила она вдруг, кивнув на розовый туман в чаше долины, светящийся внизу. — По-настоящему. Ты чувствуешь дорогу. Что там, в конце? — Не больше остальных, — пожал плечами Сархан. — Только старые сказки. Туман, что разделяет. Выбор, с которым каждый остаётся один. Цветок, который сорвёт лишь один из призванных. Что будет на самом деле, не знаю. Никто не знает. — Но ты чувствуешь, — настаивала Василиса. — Что-то. Я вижу, ты всегда чувствуешь больше, чем говоришь. Сархан помолчал, глядя в розовое свечение внизу. — Я чувствую, что всё будет так, как должно быть, — сказал он наконец и улыбнулся той самой улыбкой, светлой и печальной одновременно. — Не так, как мы хотим, может быть. Не так, как мы боимся. А так, как должно. Каждый придёт туда, куда вела его дорога. И сделает то, что должен. И это будет правильно, даже если будет больно. Василиса смотрела на него долго. Потом медленно, нерешительно протянула руки и коснулась его лица. Кончиками пальцев очертила контур, скулу, линию подбородка, изгиб улыбающихся губ. И всматривалась в его глаза, синими в чёрные, будто пытаясь запомнить, удержать, унести с собой. Сархан не отстранился. Сидел тихо, позволяя. — Пусть луна освещает твой путь, лунный, — тихо сказала Василиса, убирая руки. — А солнце — твой, солнечная, — ответил Сархан, снова улыбнувшись. И они просидели так до утра. Молча, по большей части, рядом, у догорающего костра, под чужими звёздами, на краю чаши, наполненной розовым туманом. Иногда Василиса что-то говорила, про крепость, про отца, про дом, и Сархан слушал. Иногда Сархан рассказывал, про степь, про коней, про серебряную траву, и Василиса слушала. А чаще они просто молчали и это молчание было тёплым, в нём было что-то невысказанное, что оба чувствовали, но ни один не назвал словами. Потому что завтра была Долина. И туман. И выбор. И, может быть, не было смысла называть то, что могло не успеть случиться. Но эта ночь, эта последняя ночь на краю, она была их. И они досидели её до конца, до первого света чужого солнца, до того часа, когда нужно было будить остальных и спускаться в розовый туман. И где-то внизу, в чаше долины, скрытый розовым свечением, ждал цветок, расцветающий раз в тысячу лет.