Глава 77. Яромир

Яромир довёз Василису до дома, до крепости Горелень. Крепость стояла на границе, суровая, приземистая, сложенная из серого камня, с высокими стенами и дозорными башнями, глядящими на юг, в степь, откуда приходили кочевники. Надёжная, обжитая, много раз осаждённая и ни разу не взятая. Дом воеводы Гореслава. Дом Василисы. Их встретили ещё на подъезде, дозорные узнали Василису издалека, по золотой косе и белоснежной Снежинке, и в крепости поднялся переполох: дочь воеводы вернулась! Живая! Из-за края света, куда уехала за цветком! Они долго, сердечно прощались у ворот. Василиса зазывала Яромира остаться погостить, хотя бы на седмицу, хотя бы на пару дней, познакомиться с батюшкой, отдохнуть, попировать. Гореслав уже спускался со стены, огромный, седобородый, с лицом, на котором радость боролась с воеводской суровостью. Но Яромир рвался домой. После стольких месяцев, после моря и Долины, после богов и прощаний он хотел одного: домой. К Радомыслу. К Ладе. — В другой раз, Василиса, — сказал он, обнимая её. — Обещаю. Приеду в гости с Ладой, познакомлю вас. И на охоту сходим, не на медведя. И с батюшкой твоим посижу, послушаю про границу. Но сейчас прости. Я ехать должен домой. — Понимаю, — Василиса стиснула его в объятиях, едва не сломав рёбра. — Езжай, солнечный брат. Спасибо, что довёз. Что не бросил кружить одну. — Она отстранилась, глаза её были влажными, но улыбка широкой. — Пиши. И приезжай. Слышишь? А то я сама приеду и найду тебя, ты знаешь, я упрямая. — Знаю, — засмеялся Яромир. — Береги отца. И себя. И Снежинку с Серым. Они простились. И Яромир поехал дальше, на север, в глубь Златоборья, к дому. Он был уже на родной земле и сердце его пело. Златоборские леса, высокие и светлые. Дубравы, берёзовые рощи, чистые реки, деревни с резными наличниками, поля, золотящиеся под нежарким северным солнцем. Дом. Всё здесь было родным — воздух, запахи, свет, говор людей на дорогах. После чужих краёв, после жаркой Долины и серебряной степи, родная земля обнимала его, как обнимает мать. Он ехал быстро, торопился, не мог иначе. Рыжий, чувствуя нетерпение хозяина, шёл резво и вёрсты таяли под копытами. Искра была недовольна. Всю дорогу её редко выпускали из сумки, в чужих краях, среди опасностей, было не до прогулок. А теперь родные леса, полные дичи, запахов, тропинок, а её всё держат в сумке! Рысь высовывала мордочку, недовольно фыркала, косилась на хозяина янтарными глазами. — Потерпи, — уговаривал её Яромир. — Вот доедем до святилища и бегай сколько хочешь. Охоться, лазай по деревьям, гоняй белок. Обещаю. Тут наши леса, тут тебе ничего не грозит. Ещё немного потерпи. Искра фыркала, но верила. Наконец он доехал до Великого Святилища. Оно стояло в сердце древней дубравы, светлое, открытое солнцу, с золотыми куполами и резными теремами, с площадкой для служб, обращённой к восходу. Дом, где Яромир вырос сиротой, где Радомысл нашёл его и стал ему отцом, где он учился слушать солнце. И Радомысл вышел его встречать. Как чувствовал. А может, солнце шепнуло старому волхву — жди, возвращается твой мальчик. Радомысл стоял у ворот святилища, седой, сгорбленный годами, но с ясными глазами, и когда увидел Яромира на Рыжем, лицо его осветилось так, что засияло бы и без всякой солнечной силы. — Яр! — Радомысл бросился к нему, забыв про возраст, про сгорбленную спину. — Ты вернулся! Яромир спрыгнул с коня и обнял старика, бережно, крепко, вдыхая знакомый запах трав и ладана. — Я вернулся, отче, — сказал он и голос его дрогнул. — Я вернулся. Радомысл отстранился, вгляделся в лицо Яромира, долго, внимательно, глазами волхва, видящего суть. — Ты стал совсем взрослым, Яр, — сказал он тихо. — Уезжал юноша, а вернулся муж. И что-то в тебе... — он прищурился. — Что-то изменилось. Ты видел то, чего не видел ни один из нас. Что с тобой приключилось, мальчик мой? — Много всего, отче, — улыбнулся Яромир. — Очень много. Хватит на сто вечеров рассказов. Они пошли в дом. И Яромир рассказал. О дороге — долгой, невозможной. О лунном брате Сархане и тёмной сестре Наире, которых обрёл в пути. О всех приключениях и злоключениях — шторме, пиратах, жемчужной бухте. О храме Лаэриша, как он был Десницей бога, как разрушил храм нечестивцев и убил осквернителя. Радомысл слушал молча и лицо его было серьёзным, но не осуждающим. О Нареме, о цепях, о спасении. О розовом мосте и Долине. И о том, как встретил Солнце. — Я с богом поспорил, отче, — сказал Яромир с виноватой улыбкой. — Он предложил мне цветок — бессмертие, силу, тысячу лет спутником при нём. А я отказался. Не мог я оставить тебя одного на старости лет. И ещё кое-кого. — Он чуть покраснел. — Солнце, наверное, махнул на меня рукой, сказал, солнечные никогда не соглашаются. Но не разгневался. Дал мне задание вместо цветка — построить резной храм. Весь, от основания до кровли, своими руками. И жизнь служения — быть его Десницей, идти, когда позовёт. Но с этим я справлюсь. Радомысл слушал, кивал, и в глазах его блестели слёзы гордости, любви, облегчения. — Ты всё сделал так, как велело тебе сердце, — сказал он наконец. — Значит, правильно. Сердце солнечного не лжёт. — Он помолчал, потом хитро прищурился. — Хотя мог бы и принять цветок. Уважить Солнце. Стать бессмертным. Вот была бы честь святилищу — вырастили спутника бога. — Не мог, отче, — вздохнул Яромир. — Правда не мог. Солнце обещал, что не будет у меня лёгкой жизни, что будет звать и гонять по своим делам. Но всё равно, я выбрал дом. Тебя. Ладу. Обычную жизнь. Короткую, человеческую. Но свою. — И правильно выбрал, — тихо сказал Радомысл. — Бессмертие — тяжёлая ноша. А любовь — лёгкая. Живи, мальчик. Люби. Строй свой храм. А я порадуюсь на старости лет. Яромир подарил ему книгу мироописания, большую, красивую, с картами и рисунками. Радомысл ахнул, раскрыл, стал листать и глаза его загорелись, как у ребёнка. — Вот это дар, — прошептал он. — Я буду читать её всю зиму. А ты будешь рассказывать, где правда, а где выдумка. И они ещё долго говорили, до вечера, до звёзд, о дороге, о богах, о мире. А потом Радомысл, заметив, как устал его мальчик, отправил его отдыхать. — Иди, — сказал он. — Отдохни с дороги. И... — он улыбнулся в бороду, — там кое-кто ждёт тебя. Уже давно ждёт. Извелась вся. Яромир вышел из дома. И увидел Ладу. Она стояла у крыльца, тоненькая, светлая, с русой косой и глазами цвета летнего неба. Ждала. Услышала, что он вернулся и прибежала, стояла, не смея подойти, глядя на него так, будто не верила, что это правда. И они бросились друг к другу. Обнялись, крепко, отчаянно, как обнимаются после долгой разлуки, полной страха потерять. Яромир зарылся лицом в её волосы, пахнущие травами и домом, держал и не мог отпустить. — Лада, — шептал он. — Ладушка. Я вернулся. Я обещал и вернулся. Я дома. — Моё солнце вернулось, — Лада плакала и смеялась одновременно, обнимая его. — Ты вернулся. Я ждала. Каждый день ждала, каждый рассвет встречала, думала, вот сегодня. Здесь было так темно без тебя, моё солнце. Так пусто. — Не говори так, — Яромир улыбнулся сквозь собственные слёзы. — А то Солнце взревнует. Я, между прочим, только что от него. — А чего ему ревновать? — Лада отстранилась, заглянула ему в лицо, вытерла его щёки. — Он — всехнее солнце. Общее. А ты — моё. Только моё. Пусть не завидует. Яромир счастливо, свободно засмеялся. — Я привёз подарки, — сказал он. — Из дальних краёв. Ткани, украшения, диковинки. Тебе понравится. — Зачем мне подарки, — Лада прижалась к нему, — если ты здесь? Ты — лучший подарок. Живой, целый, дома. Больше мне ничего не надо. — И всё-таки жди сватов, — тихо сказал Яромир и сердце его колотилось. — Скоро. Я обещал вернуться и жениться на тебе и я вернулся. Теперь женюсь. Если ты ещё согласна. Лада звонко, счастливо засмеялась и слёзы блестели на её щеках. — Это уж как знаешь, — сказала она. — Хоть сватов, хоть без сватов. Главное, что ты вернулся. Остальное приложится. И они стояли обнявшись у крыльца святилища, в свете заходящего солнца. Искра носилась вокруг них по траве, наконец выпущенная на волю, гоняя мотыльков, родные леса шумели, дом был домом и всё было так, как должно быть. Яромир вернулся. И сказка, долгая, трудная, прекрасная сказка о трёх дорогах, ведущих к одному цветку, подошла к концу. Но жизнь, жизнь продолжалась. И это было самым лучшим концом, какой только мог быть.