Глава 80. Яромир

А в доме Яромира было шумно, несмотря на поздний час. Новорождённая упорно не желала спать. Сытая, сухая, здоровая, она кричала, надрывалась, заходилась плачем, сколько бы ни качали её Лада и Яромир, передавая друг другу, укачивая, напевая. А трёхлетний сынишка, вместо того чтобы спать, прыгал вокруг в одной рубашонке и тоже хотел качать сестричку, тянулся к люльке, лез под руки, поднимал ещё больший переполох. Дом гудел, свеча оплывала, родители валились с ног, а младенец всё кричал. — Что у вас за шум? Знакомый насмешливый голос раздался от окна. Сархан сидел на широком подоконнике, серебрясь в свете свечи, свесив одну ногу в комнату, появившийся, как всегда из ниоткуда, из лунного света безлунной ночи. — Солнечные, — заметил он, оглядывая разгром, — вообще-то должны ночью спать. А у вас тут не дом, а ярмарка. — Вот ей и расскажи это, — устало пробурчал Яромир. — Она другого мнения. Третий час не спит. — Давай, — Сархан спрыгнул с подоконника и протянул руки. — Расскажу. Дай сюда. — Да она к чужим не очень идёт, — засомневалась Лада, прижимая дочку. — Раскричится ещё пуще. — Я не чужой, — возразил Сархан. — Я, можно сказать, дядя. Лунный дядя. Самый настоящий. Давай. Лада, помедлив, передала ему кричащий свёрток. Сархан бережно принял малышку на руки, устроил в изгибе локтя, стал покачивать. И тихо запел. Не колыбельную даже, что-то степное, протяжное, без слов, что пела когда-то его мать, что он пел сам себе в одинокие ночи, серебряный напев лунного странника. И младенец затих. Не сразу, сначала всхлипнул, потом ещё раз, потом открыл мокрые глазёнки, уставился на серебряное лицо, на мерцающую кожу и умолк заворожённый. А потом веки его отяжелели и он крепко, спокойно уснул. — Ну вот, — гордо сказал Сархан, продолжая тихонько покачивать. — Я знаю, как заставить спать кого угодно. Ни один младенец, ни один воин, ни одно чудовище не устоит перед лунной колыбельной. — Спасибо, брат, — выдохнул Яромир с облегчением. Сархан покачал малышку ещё немного, убеждаясь что уснула крепко, осторожно уложил в люльку, укрыл, подоткнул одеяльце. Постоял, глядя на спящее личико. — Как её зовут? — спросил он тихо. — Василиса, — ответил Яромир. Сархан тихо рассмеялся. — И то, — сказал он. — Вылитая Василиса. Такая же горластая, упрямая, своё гнёт. — Он покачал головой, улыбаясь воспоминанию. — Смотри Яр, не пожалей. Вырастет — сбежит в лес за медведем с рогатиной. Порода такая. У той тоже всё с медведя началось. — Типун тебе на язык, — проворчал Яромир, но улыбнулся. — Кого ещё уложить? — Сархан обернулся к мальчику, который перестал прыгать и теперь стоял, во все глаза глядя на серебряного гостя. — А, вот кого. Пойдём, богатырь. Тебе тоже давно пора спать. Он легко подхватил мальчика на руки и тот не испугался, не заплакал, а обхватил серебряного дядю за шею и уставился на него с восторгом. — А ты расскажешь мне сказку, лунный дядя? — спросил мальчик. — Мама говорила, ты знаешь самые лучшие сказки на свете. — Мама права, — серьёзно ответил Сархан. — Конечно расскажу. Самую лучшую. Про серебряную птицу и лунную реку. Он отнёс мальчика в кроватку, уложил, сел рядом на край. И начал рассказывать — тихо, напевно, тем голосом, что заворожил когда-то матросов «Зорянки», бунтовщиков в каменоломнях, пассажиров корабля к острову врат. Сказку про серебряную птицу, летящую над миром, про реку, текущую между звёздами, про дорогу без конца. А Яромир и Лада стояли в дверях и заворожённо следили не только за сказкой, но за самим Сарханом. За тем, как он держит ребёнка, как выбирает слова, как серебрится в полумраке. Гость с лунной дороги, дядя их детей, брат, приходящий в безлунные ночи. Мальчик уснул на середине сказки, умиротворённый, улыбающийся. Сархан договорил всё равно, до конца, шёпотом, а потом укрыл его и вернулся к родителям. — Покажешь мне свой храм? — попросил Сархан. — Пойдём, — сказал Яромир. Лада осталась с детьми, оба теперь крепко спали, а Яромир и Сархан вышли из дома в ночь. Безлунную, звёздную, тихую. Златоборские дубравы шумели вокруг, пахло травами и прохладой. Яромир повёл Сархана к храму. Тот возвышался на соседнем холме, тёмный на фоне звёздного неба, но даже в темноте видно было, что он необычен. — Какая красота, — сказал Сархан, когда они подошли ближе и звёздный свет обрисовал очертания. — Ты почти достроил его. Храм был чудом. Весь резной, как и велел Солнце: каждый столб, каждая балка, каждый карниз покрыты узорами — солнечными кругами, лучами, птицами, травами, ликами. Без крыши в середине, чтобы солнце входило свободно, с открытым сердцем, обращённым к небу. Дерево и камень, сплетённые в кружево, работа многих лет, работа любящих рук. — Здесь ещё много работы, — сказал Яромир, глядя на своё творение. — Много резьбы осталось — вон те столбы голые ещё и восточная стена. На годы хватит. Но да, много сделано с тех пор, как ты был здесь последний раз. Год прошёл, целый год. — Расскажи, что я пропустил, — попросил Сархан. Они сели на склоне холма, у подножия храма, под звёздами. И Яромир начал рассказывать что случилось за год, что они не виделись. Про храм — как продвигается резьба, какие узоры задумал, как приходят люди со всего Златоборья смотреть на невиданное. Про маленькую Василису — как родилась, как кричит по ночам, как похожа на ту, другую Василису. Про подрастающего сына — как он уже помогает в святилище, как тянется к резьбе, как просит сказки. Про Ладу — счастливую, хлопотливую, хозяйку дома. Про то, как по поручению Солнца он ходил очищать поганое капище, гнездо нечисти на севере, и очистил, потому что он Десница бога и должен идти, когда позовут. Сархан слушал, кивал, радовался. И сам рассказывал — где побывал за год, что видел, какие чудеса, какие дальние земли и иные миры. Про Наиру — что видел её недавно, что она здорова, странствует, помогает людям. И отдал подарок от неё для маленькой Василисы, которую Наира ещё не видела, но уже любила как тётка. А потом Яромир, приглядевшись к брату, нахмурился. — Что случилось? — спросил он. — Ты сам не свой. Весёлый, а глаза тёмные. Я тебя знаю, Сархан. Что-то грызёт тебя. Сархан невесело улыбнулся. — А от тебя ничего не скроешь, солнечный, — сказал он. — Никогда не умел. Ладно. Слушай. И он рассказал. — Меня позвала Айсель. Через подвеску. Помнишь наремских повстанцев? Тех, что были на цепи, тех, кого мы лечили в каменоломнях? Они выздоровели. Обучились — Айсель их учила, и другие. Организовались. Ты представляешь, какая это сила, Яр? Столько озарённых разом — лунных, тёмных, солнечных, все, кто прошёл через цепь и выжил. Они сломали чёрные стены Нарема. Разрушили цепи. Убили ловцов, поработителей, тех, кто держал их на привязи. Освободили город. — Это же хорошо, — сказал Яромир. — Разве нет? — Было бы хорошо, — тихо сказал Сархан, — если бы они остановились. Но они не остановились. Хакан умер, старый волхв, единственный, кто мог их удержать, кто помнил, что месть не должна пожирать мстителя. Он умер и удерживать стало некому. И они продолжили мстить всем. Не только поработителям, всем жителям города, которые смотрели, молчали, попустительствовали годами. Кровь лилась рекой по улицам Нарема. Резня. Расправа. Яромир слушал, помрачнев. — Что ты сделал? — спросил он. — Воспользовался своей огромной силой, — Сархан усмехнулся горько. — Той самой, что дала мне богиня. Спутник Луны может многое. Я залил город лунной водой, весь Нарем, всю ночь лил серебряную холодную воду с неба. Остудить горячие головы. Смыть кровь с улиц. Заставить их остановиться силой, которой они не могли противостоять. Я встал между мстителями и оставшимися жителями и сказал: хватит. И они послушались, потому что боятся меня теперь. Ненавидят и боятся. Я не дал им завершить месть, Яр. Отнял у них то, ради чего они страдали годами. Они меня за это ненавидят. — И правильно сделал, — твёрдо сказал Яромир. — Может быть, — Сархан пожал плечами. — А может, нет. Кто я такой, чтобы решать, сколько крови довольно? Я, который сам когда-то мстил. Который вырезал мужчин чужого клана и не смог остановиться, пока не осталось никого, кроме женщин и детей. Я знаю эту жажду. Я жил в ней. И я отнял её у них не потому что имел право, а потому что мог. Потому что у меня сила. Он помолчал. — А Айсель теперь правит городом. Я дал ей нить своей силы , большую, иначе она их не удержит, они сильнее её, злее, старше в этой ненависти. С моей силой она сможет. И я взял с неё обещание не зверствовать. Судить справедливо, а не мстить. Строить, а не разрушать. — Маленькая Айсель? — удивился Яромир. — Та девочка из каменоломен? Правит Наремом? — Она выросла, Яр, — сказал Сархан. — Давно выросла. И она разумна, на удивление разумна для лунной. Мягкая, но твёрдая. Из неё выйдет хорошая правительница, если выдержит. Но там сейчас город, полный озарённых. Злых, израненных, жаждущих крови озарённых, которые считают всех жителей виновными в своих муках. И не то чтобы они совсем не правы — жители Нарема годами жили с цепями и молчали, кормились с этого. Но столько крови, Яр. Столько крови из-за старой крови. И конца ей не видно. Яромир покачал головой. — Ты даже на лунной дороге, — сказал он, — даже бессмертным спутником богини, не можешь не вмешиваться. Не можешь пройти мимо. Такой уж ты. — А как я мог не вмешаться? — тихо сказал Сархан. — Я знал этих людей. Я разорвал первую цепь. Я вдохновил их бунт своим примером, своими словами в каменоломнях. Отчасти эта кровь на мне. Как я мог смотреть с лунной дороги, как они режут друг друга и не спуститься? Я не могу. Ты прав. Не могу пройти мимо. Никогда не мог. — Он улыбнулся устало. — Богиня ворчит. Говорит, спутник должен парить над мирскими делами, а не лезть в каждую свару. Но она добрая. Отпускает. Понимает. Они помолчали, двое братьев на склоне холма, под звёздами, у резного храма. Солнечный и лунный. Один — с домом, женой, детьми, короткой человеческой жизнью. Другой — с бессмертием, лунной дорогой и тяжестью силы, которую нельзя не применять. Небо начало светлеть на востоке, за дубравами. — Мне пора, — сказал Сархан, поднимаясь. — Рассвет. — Он посмотрел на брата. — Счастья тебе, солнечный. Живи хорошо. Расти детей. Достраивай свой храм, он прекрасен, Солнце будет доволен. — Он лукаво улыбнулся. — И будет тяжело с маленькой Василисой, когда подрастёт, а будет тяжело, поверь, я знаю породу, зови. Приду. Уложу спать, расскажу сказку, а если сбежит за медведем, поймаю за шиворот. — Лёгкой дороги, лунный, — Яромир поднялся и обнял брата. — Береги себя. И... не бери на себя всю кровь мира. Ты не виноват во всём. Ты делаешь, что можешь. Этого довольно. Серебряный свет вспыхнул в предрассветных сумерках. Аргун возник из сияния, Кара расправил крылья. Сархан вскочил в седло, обернулся напоследок, улыбнулся светло, помахал рукой и исчез в лунном свете, унёсся по своей дороге, прочь от рассвета. А Яромир остался на холме, у своего резного храма, под светлеющим небом, смотрел вслед брату и думал о крови Нарема, о маленькой Айсель, ставшей правительницей, о силе, которая не даёт покоя тому, у кого доброе сердце. Потом солнце поднялось над дубравами, его солнце, его бог и залило храм золотым светом, заиграло на резьбе. И Яромир пошёл домой, где спали Лада и двое детей, где ждал новый день, работа, жизнь. А высоко в небе, уходя от рассвета, летел серебряный сокол, брат, дядя, спутник богини, несущий на себе тяжесть чужой крови и чужого спасения, потому что иначе не умел.