25 октября 2008 года

25 октября 2008 года, 23:12 Малфой-мэнор, восточная гостиная Прошло две недели. Две недели, за которые я выучил её смех. Не тот вежливый, которым она пользовалась на приёмах : короткий, сухой, как росчерк пера, а настоящий: низкий, чуть захлёбывающийся, когда она забывала, что смеяться громко неприлично. Я заметил, что она прикрывает рот ладонью, когда смеётся так. Ещё я заметил, что у неё появляется складка между бровей, когда она читает. И что она всегда носит с собой блокнот, потрёпанный, в мягкой обложке, и записывает туда мысли — быстро, неразборчиво, иногда зачёркивает и пишет заново. Однажды она забыла его на моём столе, и я держал этот блокнот в руках минуту, прежде чем положить обратно. Не открывая. Мы списались на следующее утро после приёма. Наличием телефона я ее так же удивил, как и «Ягуаром». Я написал первый: «Грейнджер, спасибо за вчера. Было неожиданно хорошо». Она ответила через четыре минуты: «Малфой, это самое странное сообщение, которое я получала. И да — мне тоже». Дальше была переписка, которая не заканчивалась. Утром — пока я пил кофе, она спрашивала про книгу, которую я упомянул накануне. Днём — я скидывал ей статью из «Пророка», которую она пропустила. Вечером — она писала: «Как прошёл день?» — и я ловил себя на том, что ждал этого вопроса с четырёх часов. Мы встретились ещё трижды. Один раз — в магловском книжном на Чаринг-Кросс, где она показала мне полку с Фицджеральдом, и я сказал, что «Ночь нежна» у него лучше, чем «Гэтсби», а она закатила глаза и назвала меня снобом. Второй — в кофейне, куда я приехал на машине и ждал, пока она освободится после совещания. Третий — в Министерстве, случайно, и мы простояли в коридоре сорок минут, пока мимо шли люди и косились. Я не обращал внимания. Мы не говорили о Теодоре. То есть я знал, что он существует, где-то на периферии, как шум воды в старой трубе. Иногда она упоминала его вскользь: «Тео передавал привет» или «Тео говорил, что ты был у него на прошлой неделе». Я кивал и переводил разговор. Один раз — это было на четвёртый день — она прислала мне засушенный нарцисс. Маленький, вложенный в конверт с короткой запиской: «Нашла в книге. Вспомнила тебя. Глупо?» Я ответил: «Очень глупо. Оставлю». Я действительно оставил — положил в ящик стола, рядом с часами отца. Странное чувство, когда ждёшь чужого письма больше, чем собственных мыслей. Я ловил себя на том, что проверяю чары оповещения каждые десять минут. Что улыбаюсь, глядя в камин. Что сплю лучше, зная, что утром будет её сообщение. Я не анализировал это. Я просто разрешил себе чувствовать — без названия, без обязательств, без диагноза. Мы ни разу не перешли черту. Даже намёком. Даже когда прощались у дверей кофейни и она стояла слишком близко, а я чувствовал запах её духов — что-то цитрусовое, не сладкое. Я просто смотрел, как она уходит, и думал: не сейчас. Или: не так. Или: она не моя, чтобы думать об этом. На тринадцатый день я пригласил её на ужин — в магловский ресторан, маленький, итальянский, в Сохо. Она пришла в том же тёмно-синем платье, что и на приёме, и я почему-то обрадовался. Мы говорили о детстве. О том, как я ненавидел квиддич на четвертом курсе, но продолжал играть, потому что отец ждал. О том, как она плакала на распределении, боялась, что её не примут ни на один факультет. О том, что мы оба до сих пор иногда просыпаемся от кошмаров, но теперь реже. Когда я вёл машину обратно, она сидела на пассажирском сиденье и смотрела на ночной Лондон через стекло. Молчала. Потом сказала: — С тобой легко. Я ничего не ответил. Просто запомнил интонацию.