13 декабря 2008 года

13 декабря 2008 года Франция, Анси Семь дней. Она осталась. Джинни, судя по короткому сообщению на третий день, была не в восторге, но приняла. Гермиона сказала: «Она поймёт». И отложила телефон. Мы не строили планов. Дни складывались сами, как будто всегда были такими. Утро начиналось поздно. Я варил кофе магловским способом, в турке, потому что так вкуснее. Она спускалась к завтраку в моём свитере — её оказались слишком тонкими для декабрьского Анси, и я дал ей серый, с высоким горлом. Он был ей велик. Рукава пришлось подвернуть. Когда я увидел её в нём впервые, что-то сжалось в груди. Я отвёл взгляд и налил ещё кофе. Днём мы читали. В доме была библиотека — не такая, как в мэноре, но хорошая. Она нашла французский перевод «Джейн Эйр» и сказала, что будет практиковаться. Я поправлял её произношение. Она бросала в меня подушки. Мы играли в шахматы. Настоящие, магловские. Она сказала, что волшебные её бесят, потому что фигуры дают советы, а она не любит, когда лезут под руку. Я выиграл первую партию. Она — вторую. Третью мы не закончили: она задумалась над ходом, потом подняла глаза и сказала: «А ты изменился». Я спросил: «В какую сторону?» Она ответила: «Во все». И сделала ход. Я не знал, что на это говорить. Я вообще не знал, что говорить, когда она смотрела так. Вечерами мы выходили в город. Анси был маленький, рождественский, весь в огнях. Она покупала ерунду на ярмарке — деревянные игрушки, открытки, смешные носки с оленями. Я носил пакеты. Один раз она взяла меня под руку, когда мы переходили улицу, и не убрала руку, когда перешли. Я промолчал. Мы шли так до самого дома. Я покупал ей всё. Не потому, что она просила — она вообще не просила. Просто я видел, как она смотрит на книгу в витрине, и заходил и покупал. Видел, как она трогает кашемировый шарф — и на следующий день он лежал на её кровати. Она ругалась. Говорила: «Малфой, это слишком». Я отвечал: «Это просто шарф. Носи». Она качала головой, но носила. Мы не переступали черту. Даже когда сидели у камина до трёх ночи. Даже когда она засыпала на диване, и я накрывал её пледом. Даже когда однажды утром я вышел на кухню, а она стояла там в моём свитере босиком, и что-то напевала, помешивая омлет, и я на секунду подумал: вот так должна выглядеть жизнь. Я остановил эту мысль. Запер где-то внутри. И просто сказал: «Пахнет вкусно». На пятый день мы взяли лодку. Озеро было спокойное, серое, декабрьское. Я грёб. Она сидела напротив, закутанная в шарф, и рассказывала про родителей — как долго восстанавливала им память после войны, как боялась, что ничего не выйдет. Я слушал. Вода плескалась о борта. Я подумал, что никогда не был так спокоен, как сейчас, посреди озера, с ней. На седьмой день пришло письмо. Это был Тео. Он искал её, спрашивал где она. Я представил, как он сидит в Берлине, или уже вернулся в Лондон, или стоит в их общей квартире и смотрит на пустые комнаты. И пишет ей. — Я должна ответить. — Да. — Я не знаю, что писать. Я молчал. Она села на ступеньку. Пергамент дрожал в руке. — Драко. — Да. — Я не хочу, чтобы это заканчивалось. Я подошёл. Сел рядом. Мы не касались друг друга. Просто сидели на ступеньках старого дома в Анси и смотрели, как за окном темнеет озеро. — Ты должна ответить — сказал я. Она ответила. Коротко: «Я во Франции. Скоро вернусь». Мы не говорили об этом больше в тот вечер. Но что-то изменилось. Воздух стал плотнее. Часы шли быстрее. Я лежал без сна и думал о том, что у нас было семь дней. Семь дней, которые не принадлежали никому, кроме нас. И они кончились.