Глава 6 – Дворцовые интрижки

Сегодня я проснулась от странного чувства: мне показалось, что вокруг меня ходит кто-то чужой. Я оказалась права — это были новые служанки. Они перешёптывались, их тени скользили по стенам, а лица казались смазанными в утреннем полумраке. Когда я села на кровати, они тут же выстроились в ряд и поприветствовали меня как положено — с реверансами и опущенными головами. Но что-то в их поведении было не так. То ли слишком тихо, то ли слишком слаженно. Внутренний голос психолога неприятно зашевелился в голове. — Где моя мама? — спросила я почти тихо, но с той надменной ноткой, которую невольно переняла у дворцовых. — Ваше Высочество, ваша матушка с вашим отцом разбирается с кое-какими делами, — ответила одна из служанок, и её спокойный тон никак не вязался с холодным блеском красных глаз. Аккуратные чёрные волосы обрамляли бледное лицо. — Мы вас подготовим к чаепитию. Красные глаза. Я смотрела в них и чувствовала, как внутри всё сжимается. Такие глаза я видела только на картинках в книгах о магии. Такие глаза были у Лукаса. Может, совпадение? А может, нет. Я кивнула и быстро встала с кровати. Подошла к туалетному столику, и служанка принялась меня расчёсывать. Гребень в её руках двигался резко, грубо, выдирая волосы. Я хотела вскрикнуть, но сдержалась — челюсть сжалась до скрипа. Со мной так никогда не обращались: ни Ханна, ни Чез, ни Сет. — Ой, простите, Ваше Высочество, — пропела служанка, и я лишь тяжело вздохнула, закатив глаза. А через несколько мгновений она принялась меня переодевать. Поясок на платье затянулся слишком туго — так туго, что мне стало трудно дышать. Будто она специально хотела меня удушить. Я промолчала. Просто смотрела в зеркало и запоминала её лицо. Потом подали завтрак. Я подняла крышку и замерла. На тарелке лежала мёртвая крыса. Маленькая, серая, с оскаленной пастью. — Что это такое? — мой голос дрогнул, но я заставила себя посмотреть на них прямо. — Ваш обед, Ваше Высочество, — одна из служанок хихикнула, прикрывая рот ладонью. Они стояли полукругом и смотрели на меня. Их взгляды были злобными, липкими, и впервые за долгое время я почувствовала себя по-настоящему беззащитной. Я — одна. Никто из взрослых сейчас не придёт. Если я закричу — они выставят меня истеричкой. Если промолчу — они продолжат. Я не знала, как реагировать. Поэтому просто швырнула тарелку. Она разбилась о пол с глухим звоном. Осколки разлетелись по мрамору. И в ответ одна из служанок — та, с красными глазами, — схватила другую тарелку и швырнула в меня. Осколки брызнули в стороны, и я вздрогнула, отшатнувшись. Никогда в жизни ни одна служанка не позволяла себе такого. На мгновение мне показалось, что это случайность, что глиняная тарелка просто выскользнула у неё из рук. Но когда я взглянула ей в лицо, то увидела лишь спокойную усмешку. — Простите, Ваше Высочество, — сказала она. — Рука дрогнула. И засмеялась. Другие подхватили. Смех стоял в моей спальне, как в грязной таверне за городской стеной. Я сжала кулаки. Ногти впились в ладони. Это не просто наглость. Это объявление войны. — Вы... как вы смеете?! — мой голос сорвался на писк. Я возненавидела себя за этот писк. Они улыбнулись ещё шире. — А что вы сделаете, Ваше Высочество? — спросила та, что похожа на Лукаса, и шагнула ко мне. — Позовёте мамочку? Её нет. Папочку? Тоже занят. Крикнете? А кто услышит? Мы тут одни. Она обвела рукой остальных служанок, и те подошли ближе. Все пятеро. Я отступила к кровати. — Это государственная измена, — прошептала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Мой отец... — Твой отец, — она вдруг перешла на «ты», и это было как пощёчина, — твой отец скоро узнает, какая ты непослушная истеричка. Которая сама разбила завтрак. Которая оскорбляла прислугу. Которая кричала без причины. Сердце заколотилось где-то в горле. Они собирались всё перевернуть. Они собирались выставить меня сумасшедшей. — Не подходите ко мне, — сказала я, но это прозвучало жалко. Они не остановились. Та, что швырнула тарелку, схватила меня за плечо. Её пальцы впились так сильно, что я вскрикнула. Второй рукой она зажала мне рот. — Тихо, тихо, Ваше Высочество, — пропела она мне прямо в ухо. — Не позорьтесь. Вы же сами не хотите позориться, правда? Я дёрнулась. Бесполезно. Другие служанки взяли меня за руки, за талию. Я была как кукла. От их тел пахло потом и какой-то травой — резкой, дурманящей. Голова закружилась. — Сейчас мы приведём вас в порядок, — сказала та, с красными глазами, и взяла со столика гребень. — Сидите смирно. Или будет больно. Она не соврала. Гребень вошёл в мои волосы грубо, с силой, вырывая пряди. Я захныкала, но мне тут же сжали рот сильнее. — Что вы там тихо сказали, Ваше Высочество? — спросила одна из них. — Ничего? Вот и молчите. Хорошие девочки молчат. Я поняла, что никто не придёт. Ни Ханна, ни Чез, ни Сет. Ни мама, ни папа. Никто. Я одна среди этих тварей. И слёзы — глупые, предательские слёзы — потекли по моим щекам прямо на грубую ладонь, которая зажимала мне рот. Они не остановились. Они расчёсывали, одевали, затягивали пояса, а я молчала. Потому что если бы я закричала — они бы меня просто убили. И сказали бы, что принцесса упала с лестницы. В глазах у той, что похожа на Лукаса, я увидела желание. Желание сделать мне больно. И я впервые в жизни по-настоящему испугалась за свою жизнь. А потом я это почувствовала. Оно пришло не как удар — как вздох. Как будто внутри меня всегда спала огромная змея, а сейчас открыла глаза. Тёплая, пульсирующая волна поднялась откуда-то из живота, разлилась по груди, по рукам. Я даже не понимала, что делаю. Я просто хотела, чтобы они убрали от меня свои грязные ладони. Чтобы та, с красными глазами, перестала выдирать мои волосы. Чтобы мне дали дышать. И вдруг они закашлялись. Та, что держала меня за плечо, разжала пальцы. Другая отняла ладонь от моего рта. Я увидела, как их глаза расширились от ужаса. Они хватали ртом воздух, как выброшенные на берег рыбы, но воздух не шёл. Их лица наливались синевой. Я смотрела на свои руки. От них исходило слабое алое свечение — такое же, как рубины на короне матери. — Ваше... Высочество... — прохрипела та, похожая на Лукаса, и протянула ко мне дрожащую руку. Не чтобы ударить — чтобы умолять. Мне стало страшно. Не их — себя. Я не хотела их убивать. Я хотела просто... чтобы они остановились. Но магия не слушала меня. Она жила своей волей, и её воля была смертью. Я рванула к двери. Ноги подкашивались, горло сжималось от слёз. За спиной кто-то с грохотом упал на пол. — Не троньте меня! — крикнула я, хотя меня никто уже не трогал. — Просто не троньте! Я выскочила в коридор. Длинный, пустой, с высокими окнами, за которыми серое утро. Обычно здесь стояла стража. Обычно здесь были слуги. Никого. Как будто Рубиновый дворец вымер. Магия внутри всё ещё бурлила. Я чувствовала, как она ищет выход, как пульсирует в висках, как жжёт кончики пальцев. Если я сейчас кого-нибудь встречу — я не знаю, что сделаю. Я не знаю, смогу ли остановиться. Я побежала. По лестницам, мимо портретов моих предков. Их глаза следили за мной — строгие, осуждающие. “Ты императорская дочь, — говорили они. — Не смей бегать. Не смей бояться. Не смей терять контроль“. Но я теряла. Я чувствовала, как слёзы смешиваются с потом, как платье мешает дышать, как где-то позади раздаются крики — служанки очнулись? Или это новые? Главные двери. Огромные, рубиновые, тяжёлые. Обычно их открывают четверо гвардейцев. Но сейчас перед ними никого. Я нажала ладонями на холодный металл — и створки с противным скрежетом разъехались сами. Магия. Снова магия. Холодный утренний воздух ударил в лицо. За воротами — сад, а дальше — город, а дальше — лес. Я не знала, куда бежать. Но знала одно: назад, во дворец, нельзя. Я сделала первый шаг по мокрой траве босиком — в спешке я даже не обулась. Второй. Третий. "Прости, мама, — подумала я. — Я не могу быть той дочерью, которой ты меня хотела видеть. Не сегодня". И я побежала прочь из Рубинового дворца, даже не оглядываясь. Сзади хлопнула дверь. Или это гром? Или это моё сердце? Я не знала, куда иду. Я знала только, что там, внутри, я могла убить. А здесь, снаружи — пока что нет. Я бродила по саду, едва переставляя босые ноги по ледяной траве. В голове был туман, в груди — холод. Я не знала, сколько прошло времени, но в какой-то момент я наткнулась на отца и Атанасию. Они стояли в беседке, увитой алыми розами, и сестра как раз делала перед императором реверанс. На ней было красивое розовое платье, волосы аккуратно уложены, а лицо сияло той самой отрепетированной милой улыбкой. Рядом замер Феликс. Я тоже должна была прийти. Вот я и пришла. Только вся униженная, в разорванном платье, с покрасневшими глазами и спутанными волосами. Откровенно говоря, сейчас я выглядела не как принцесса, а как чёрт знает что. — Спасибо за чаепитие, — проговорила Атанасия, завершая реверанс, а потом подняла глаза и увидела меня. Она замерла. Её топазовые глаза расширились, улыбка сползла с лица. Феликс посмотрел на меня и побледнел. Даже Клод — холодный, всегда бесстрастный Клод — чуть прищурился, медленно обводя взглядом мою растрёпанную фигуру. Я вышла к ним, стараясь держать спину прямо. Получалось плохо. — Пап, как дела? — спросила я буднично, словно ничего не произошло. Это был рефлекс, защитная реакция психики, старая привычка цепляться за обыденность перед лицом катастрофы. Я просто хотела что-то сказать. Я хотела, чтобы на меня обратили внимание. Клод молчал. Тишина растянулась на несколько долгих секунд. Потом он заговорил, и его голос был низким, медленным — опасным. — Что произошло? — Ничего, пап. Всё в порядке. — Ты босая. Твоё платье порвано. У тебя кровь на рукаве, — он перечислял факты, как судья зачитывает приговор. — Я задал вопрос. Что произошло? Я стояла и не могла выдавить ни слова. Атанасия подошла ближе и взяла меня за ледяную ладонь. — Леора, — прошептала она, и в её голосе не было ни притворства, ни ревности. Только тревога. — Кто это сделал? — Новые служанки, — мой голос наконец прорезался, тихий и сиплый. — Они... они угрожали мне. Они сказали, что вы не придёте. Что я никто. Они хотели... Я не договорила. Клод уже повернулся к Феликсу. — Феликс. — Да, Ваше Величество, — тот мгновенно выпрямился. — Найди их. Всех. До единой. Приведи в главный зал. Я допрошу их лично. — Будет исполнено, — Феликс коротко поклонился и практически исчез, только плащ мелькнул за розами. Клод снова перевёл взгляд на меня. Я думала, он скажет что-то холодное. Что-то вроде «ты опозорила моё имя, явившись в таком виде». Но он сказал другое. — Ты использовала магию. Это был не вопрос — констатация. Я молча кивнула. — Ты могла убить их? Снова кивок. Он долго смотрел на меня. Его лицо было непроницаемым. А потом он произнёс то, чего я никак не ожидала. — В следующий раз не сдерживайся. Атанасия ахнула, прижав ладошку ко рту. Я подняла на отца глаза и впервые увидела там не презрение и не равнодушие. Что-то другое. Что-то похожее на мрачное уважение. — Ты моя дочь, — сказал Клод. — А моих дочерей не смеют трогать. Атанасия всё ещё держала меня за руку. Она смотрела на меня так, словно впервые увидела. В её топазовых глазах читалось смятение: страх перед тем, что я сделала, удивление и что-то ещё — что-то похожее на гордость. — Ты... ты правда это сделала? — прошептала она. — Служанкам? — Они хотели меня задушить. — И ты их... — Я просто хотела, чтобы они остановились. Атанасия помолчала, переваривая. Потом вдруг шмыгнула носом и обняла меня крепко-крепко, уткнувшись лицом в моё плечо. — Я думала, ты там одна, — проговорила она глухо. — Я думала, тебе никто не поможет. А ты им сама... — Я испугалась, — призналась я. — Очень сильно. — Но ты справилась, — сказала она твёрдо. — Ты справилась, Леора. Клод наблюдал за нами, не вмешиваясь. Потом повернулся к беседке и бросил через плечо: — Завтра начнём занятия по магии. — Магии? — переспросила я. — Ты разбудила дар. Теперь его нужно контролировать. Я найду учителя, — он помолчал и добавил: — Это не просьба. — Хорошо, пап. Он кивнул и зашагал прочь. Атанасия всё ещё обнимала меня. — У тебя теперь магия, — прошептала она. — Как у меня. — Да. Только я пока не знаю, как ей управлять. — Научишься, — она отстранилась и посмотрела мне прямо в глаза. — Ты же психолог. Ты умеешь учиться. Я не выдержала и улыбнулась. — А ты умеешь капризничать. — Это тоже навык, — фыркнула она, и на мгновение всё стало почти нормально. Почти — потому что где-то в Рубиновом дворце Феликс сейчас арестовывал пятерых служанок, а император Обэлии шёл по коридору, чтобы вершить правосудие. Потому что моя магия всё ещё бурлила в кончиках пальцев. Потому что Лукас, где бы он ни был, наверняка почувствовал всплеск. Но я стояла в саду с сестрой, которая только что назвала меня справившейся, и с отцом, который впервые сказал «моих дочерей не смеют трогать». И это значило больше, чем весь страх, пережитый утром.