Глава 1

— Игорь Каркаров сбежал, — это было первое, что услышала Миа, когда отец пришел домой.        Оливер Стоун тяжело опустился в кресло, даже не сняв дорожную мантию. Его лицо, обычно непроницаемое и строгое, сейчас казалось серым в золотистых лучах июньского заката, пробивающегося сквозь высокие окна их норвежского поместья. Снаружи стояло идеальное скандинавское лето — фьорды внизу искрились, а воздух был напоен ароматом нагретой хвои. Но внутри гостиной веяло могильным холодом.       Миа замерла в дверях, сжимая в руках книгу по продвинутым заклинаниям. Слово «сбежал» повисло в воздухе, колючее и тревожное. Сегодня было 25 июня, и она всё утро ждала вестей из Шотландии, где накануне должен был завершиться Турнир Трех Волшебников. — Сбежал? — переспросила она, подходя ближе. — Но куда, папа? Профессор Каркаров... он ведь директор. Турнир закончился, разве он не должен возвращаться с делегацией? Как он мог просто бросить школу и Виктора?       Оливер поднял взгляд на дочь. На мгновение в его глазах промелькнуло что-то странное — смесь страха и глухого раздражения, но он быстро взял себя в руки, нацепив привычную маску спокойствия. — Твой директор всегда был человеком... гибких убеждений, Миа, — сухо ответил отец. — Видимо, старые долги постучали в его дверь громче, чем обязанности перед Дурмстрангом. В Министерстве Британии хаос. Говорят, он исчез этой ночью, сразу после того, как Поттер вернулся из лабиринта.       Миа нахмурилась. Весь её четвертый курс в Дурмстранге был пропитан странной атмосферой. Пока Крам и другие старшекурсники блистали в Хогвартсе, оставшиеся в замке студенты шептались по углам. Каркаров перед отъездом выглядел так, будто за ним по пятам следовала тень, а учителя стали резкими и скрытными. — Ты выглядишь так, будто это касается и нас, — тихо заметила Миа, присаживаясь на край дивана. — У тебя вид человека, который ждет шторма посреди ясного неба.       Оливер медленно расстегнул ворот мантии. Он непроизвольно коснулся своего левого предплечья, поморщившись так, словно его ужалило какое-то ядовитое насекомое. Миа внимательно следила за этим жестом. Отец всегда был сдержан, но сейчас его пальцы судорожно сжимали ткань рукава. Она знала, что у него много связей и он всегда в курсе того, о чем молчат газеты, но такая реакция на побег директора северной школы казалась избыточной. — Шторм уже здесь, милая, — глухо произнес он. — Просто пока он шумит за морем. Но тебе лучше собрать вещи. Мы не поедем в Осло в следующем месяце. Останешься в поместье, под защитой родовых чар. — Но папа! — возмутилась Миа. — Сейчас июнь! Это всего лишь трусость директора. Почему ты так реагируешь?       Оливер встал, его фигура в свете заходящего солнца казалась огромной и зловещей. Он явно знал что-то, чего не договаривал — что-то, что превращало побег Каркарова из простой должностной халатности в сигнал к началу катастрофы. — Потому что иногда исчезновение одного труса означает возвращение кого-то гораздо более опасного. Того, кто не прощает ошибок, Миа. Не задавай лишних вопросов. Просто... закрой окна и не подходи к совам в ближайшие дни.       Он вышел из комнаты, оставив дочь в тишине. Миа проводила отца взглядом, слушая, как его тяжелые шаги затихают в глубине коридора. Тишина, воцарившаяся в гостиной, казалась неестественной, почти осязаемой. Она снова повернулась к окну. Снаружи норвежское лето было в самом разгаре: солнце стояло высоко, окрашивая скалы в охристые тона, а вода во фьорде была такой неподвижной, что казалась зеркалом. — Тоже сбежал, — эхом отозвалось в голове.       Игорь Каркаров был человеком тщеславным и жестким, Миа видела это каждый день в Дурмстранге. Он упивался своей властью и презирал слабых. Чтобы такой человек сорвался с места и исчез в разгар Турнира, его должен был гнать не просто страх, а ужас — тот самый, который сейчас проглядывал сквозь маску её отца.       Отец никогда не боялся Каркарова, он просто презирал его за трусость и суетливость. Значит, страх вызывал кто-то другой. Тот, чье имя в их «безупречном» доме никогда не говорили вслух, и чье появление могло в одно мгновение превратить их хрупкую семейную легенду в пепел.       Миа непроизвольно коснулась подоконника. Дерево было теплым от утреннего солнца, но внутри неё всё заледенело. Она знала, что их семья не просто Стоуны, а крепкий фасад. И фундамент этого фасада был заложен на самой опасной лжи, которую только можно представить в их мире.       Каждый раз, когда Миа видела мать, она чувствовала эту тонкую, едва уловимую стену. Эмма была безупречна в своих жестах, в подборе слов, в том, как она носила мантии. Но Миа знала, почти чувствовала кожей с самого детства, что эта безупречность была выученной, как заклинание из учебника. Мать была магглом. Обычной женщиной из людского мира без магии, которую отец непонятным образом встроил в свою реальность, переписав её историю и заставив замолчать всех, кто мог что-то помнить.       Для Дурмстранга Миа была элитой, дочерью чистокровного рода. На деле же она была тем самым изъяном, который в их обществе полагалось выжигать каленым железом. И если сейчас началось что-то масштабное, что-то, что заставило директора школы бросить всё и бежать, их тайна могла стать их смертным приговором.       За спиной послышался мягкий шелест ткани. Миа не оборачивалась. Она знала, что мать стоит в дверях. Эмма всегда появлялась бесшумно и ждала, когда дочь сама нарушит молчание. — Он опять ушел в кабинет? — не оборачиваясь, спросила Миа. Голос прозвучал глухо. — Да, — коротко ответила Эмма. Её тон был ровным, лишенным красок, как и всегда. — Сказал, что у него много дел, и что тебе не стоит выходить из дома сегодня.       Миа медленно повернулась. Мать стояла, сложив руки на животе, её серая мантия сливалась с тенями в углу комнаты. В этом свете Эмма казалась еще бледнее обычного. В её глазах не было паники, только бесконечная усталость человека, который слишком долго ждал, когда его разоблачат. — Ты ведь знаешь, почему он так дергается, — Миа смотрела матери прямо в глаза, пытаясь найти там хоть трещину в этой ледяной броне. — И дело не в Каркарове. Дело в ком-то, кто заставил его бежать. И если этот кто-то придет сюда... — Миа, прекрати, — резко, но негромко оборвала её Эмма. Она сделала шаг вперед, и на мгновение утренний луч упал на её лицо. — Твой отец делает всё, чтобы защитить этот дом и тебя. Особенно тебя. — Защитить? — Миа горько усмехнулась. — Он засунул меня в школу, где за одно слово «маггл» могут проклясть. Это никакая не защита!        Эмма подошла вплотную. Она не стала обнимать дочь, ведь в их доме это было не принято, — или лишь у мамы. Она просто положила прохладную руку Мие на плечо, и это прикосновение было почти болезненным от того напряжения, которое от неё исходило. — Это единственная жизнь, которая у нас есть, — тихо произнесла мать. — И другой не будет. Пойди к себе, наведи порядок в вещах и не попадайся отцу на глаза до обеда. — Какой обед, мам? — Миа сбросила её руку. — Он снова заперся там с газетой и трясущимися руками. Ты правда думаешь, что мы просто будем есть и делать вид, что всё в порядке?       Эмма посмотрела на свои пустые ладони, а потом снова на дочь. Её взгляд стал абсолютно непроницаемым. — Мы будем делать вид столько, сколько потребуется. Потому что это единственное, что удерживает нас по эту сторону могилы. Иди, сейчас же.       Мать развернулась и пошла прочь по коридору, оставляя Мию одну в залитой солнцем, но мертвенно-тихой гостиной.        Но Миа не пошла к себе. Вместо этого она медленно двинулась в противоположную сторону, по направлению к массивному дубовому порталу кабинета. Её шаги по мягкому ворсовому ковру были совершенно бесшумными — Дурмстранг научил её многому, в том числе и искусству не привлекать внимания, когда это необходимо.       Она остановилась у самой двери. Из-за неё не доносилось ни звука: ни скрипа пера, ни шороха страниц, ни привычного бормотания отца над счетами. Это абсолютное молчание пугало больше всего. Оливер Стоун никогда не сидел без дела. Девушка осторожно опустилась на корточки, чувствуя, как колотится сердце. Старая замочная скважина была узкой, но сквозь неё пробивался тонкий луч каминного света. Миа прильнула к ней.       Отец сидел за столом, ссутулившись так, будто на его плечи навалилась вся тяжесть их родового поместья. Его мантия была расстегнута, а левый рукав, тот самый, который он судорожно сжимал в гостиной, был закатан до самого локтя. Оливер не сводил взгляда со своего предплечья. В свете камина Миа не могла разобрать деталей, но видела, как его пальцы снова и снова касаются кожи, словно проверяя, не исчезло ли то, что там появилось. — Не может быть, — сорвался с его губ едва слышный шепот. — Не так скоро.       Он резко отодвинул кресло, и Миа отпрянула от двери, боясь, что он сейчас выйдет. Но вместо этого послышался звон стекла — отец наливал себе что-то крепкое прямо с утра.       Миа выпрямилась, прислонившись спиной к холодной стене коридора. Теперь она знала наверняка, паника отца была связана не с политикой и не с репутацией школы. Это было что-то физическое. Что-то, что он носил на своем теле и чего панически боялся показать даже собственной жене.       Ей нужно было увидеть, что в газете. Той самой, которую он так яростно сжимал. Если Каркаров сбежал, значит, он знал, что «Хозяин», как его называли в самых темных сказках, не просто легенда. — Если отец прячет что-то на руке, а мама прячет всю свою жизнь... то кто я в этом доме? — эта мысль обожгла её.       Миа решительно развернулась и направилась в сторону лестницы. Она не пойдет переодеваться и разгребать вещи, нет. Ей нужно было найти способ связаться с миром за пределами этих фьордов. Если совы отца под контролем, ей придется найти другой путь. Она вспомнила про старую голубятню на окраине поместья, которой никто не пользовался годами. Возможно, там еще остались птицы, не связанные магическими контрактами её отца.       Миа бесшумно миновала холл и толкнула тяжелую боковую дверь, ведущую к террасе. Утренний воздух ударил в лицо, обещая свободу, которой в стенах поместья сейчас не осталось и следа. Она уже видела вдали покосившуюся крышу старой голубятни, зажатую между серыми скалами и густым ельником. Если там осталась хоть одна птица, не привязанная к почтовой сети отца, у неё был шанс отправить весточку Виктору.       Но не успела она сделать и десяти шагов по гравийной дорожке, как путь ей преградило нечто маленькое и сутулое. — Молодая хозяйка не должна гулять у обрыва, нет-нет, — проскрежетал голос, похожий на треск сухих веток.       Миа вздрогнула. Перед ней стоял Трик, старый домовик семьи Стоунов. Его огромные слезящиеся глаза были прикованы к ней, а длинные пальцы нервно теребили грязную наволочку, служившую ему одеждой. — Уйди с дороги, Трик, — холодно бросила Миа, пытаясь обойти его. — Я просто хочу подышать свежим воздухом.  — Хозяин Оливер сказал, чтобы никто не выходил, — домовик затряс головой так сильно, что его уши захлопали по щекам. — Трик должен беречь молодую хозяйку. На улице неспокойно, птицы кричат дурными голосами, тени удлиняются раньше срока… — Трик, я приказываю тебе пропустить меня! — Миа повысила голос, но домовик даже не шелохнулся. Напротив, он подался вперед, преграждая путь с неожиданной для его хрупкого тела силой. — Трик не может. Хозяйка Эмма велела проводить вас в комнату. Ваше платье… синяя мантия… всё должно быть готово, — он схватил край её одежды своими холодными, цепкими пальцами. — Пойдемте, маленькая мисс. В комнате будет безопасно.       Миа почувствовала, как по спине пробежал холодок. Трик никогда не вел себя так настойчиво. Обычно домовики были воплощением покорности, но сейчас в его движениях сквозило отчаяние. Сейчас он был напуган так же сильно, как и её родители. — Что ты имеешь в виду под «тенями», Трик? — тихо спросила она, позволяя ему увлечь себя обратно к дверям.       Домовик замер на мгновение, оглянулся на окна кабинета отца, и его глаза расширились от ужаса. — Старые хозяева просыпаются, мисс Миа. Те, кто не прощает, те, кто помнит каждую каплю… неправильной крови. Трик должен вас спрятать. Идемте, скорее!       Он почти тащил её по коридорам, семеня короткими ножками, пока они не достигли дверей её спальни. С тихим щелчком Трик запер за ними дверь изнутри и замер у порога, преданно и одновременно пугающе глядя на неё. Миа оказалась в ловушке в собственной комнате. На кровати уже лежала та самая темно-синяя мантия, которую велела надеть мать. Она выглядела как траурный саван на фоне светлых стен.

***

      Переезд в Лондон в середине июля прошел под знаком той же удушающей секретности, что и весь остаток июня. Поместье в Норвегии было покинуто в спешке: Миа даже не успела попрощаться со скалами и холодным фьордом. Трик, ставший за эти недели её тенью, так и не дал ей ни единого шанса проскользнуть к старой совятне. Стоило ей только подойти к двери, как длинные пальцы домовика цеплялись за подол мантии, а его скрипучий голос умолял: «Не сегодня, мисс Миа, хозяин Оливер увидит, хозяин Оливер накажет старого Трика».       Письмо Виктору Краму, измятое и уже несколько раз переписанное, так и осталось лежать на дне её сундука, спрятанное между страницами «Расширенного курса зельеварения». Миа чувствовала себя отрезанной от мира, запертой в вакууме семейных тайн.       Лондон встретил их липкой жарой и серым смогом. Новый дом, узкий, мрачный особняк в одном из тех районов, где соседи не смотрят друг другу в глаза, казался еще теснее норвежского поместья. Отец практически перестал выходить к завтраку. Его перевод в Британское Министерство магии, в Отдел тайн, стал для Мии громом среди ясного неба. Теперь Оливер Стоун возвращался домой глубокой ночью, пахнущий озоном и холодным камнем. Он стал еще молчаливее, а его левая рука, казалось, начала болеть постоянно — Миа видела, как он непроизвольно морщится, когда берет чашку чая или перебирает документы.       Утром 16 июля Миа спускалась по узкой лестнице лондонского дома, когда дверь кабинета отца приоткрылась. Из неё веяло колючим холодом. — Опять уходишь? — спросила Миа, замирая на ступеньках.       Оливер застегивал тяжелую черную мантию. Под глазами залегли глубокие тени, делая его лицо похожим на посмертную маску. — В Министерстве сейчас не до долгих завтраков, Миа. Работы слишком много. — Папа, мы здесь уже неделю под замком. Почему мне нельзя даже на Косую аллею? И где все совы? Мне нужно отправить письмо. — Забудь про почту. Любые совы сейчас перехватываются и вскрываются, — Оливер наконец поднял на неё взгляд. — Хочешь, чтобы твои письма подружкам читали в Министерстве? Подожди до августа. — Но ты же сам теперь там работаешь! — Миа сделала шаг к нему. — Разве твоя новая должность не дает нам хоть какой-то свободы? Зачем мы вообще переехали, если здесь всё еще хуже, чем в Норвегии?       Отец на мгновение замер, и его пальцы судорожно сжали левое предплечье. — В Отделе Тайн не ищут свободу, Миа. Там ищут ответы на вопросы, которые лучше бы никогда не задавать. Сиди дома, это мой приказ.       Он вышел, хлопнув дверью так, что зазвенели старые люстры. Миа осталась в душном коридоре, чувствуя, как внутри закипает бессильная злость. Из тени столовой, как обычно бесшумно, вышла Эмма. Она выглядела слишком изможденной — лондонский смог явно не шел ей на пользу, или же роль «чистокровной леди» в самом сердце Британии давалась ей слишком дорогой ценой. — Он вписал тебя в списки посетителей на конец месяца, — тихо сказала Эмма, не глядя на дочь. — Хочет, чтобы ты увидела Министерство. Говорит, это важно для твоего будущего имиджа. — Зачем мне это, мама? — Миа обернулась к ней. — Зачем он полез в этот Отдел именно сейчас? Что он там надеется найти?       Эмма подошла к небольшому столику и принялась машинально переставлять пустую вазу. Её руки заметно дрожали. — Там хранятся записи о тех, кто исчез... и о тех, кто может вернуться. Твой отец просто проверяет, насколько прочны наши стены, Миа.       Мать посмотрела на неё с какой-то отчаянной мольбой в глазах. — Пожалуйста, не спорь с ним, просто молчи. Мы сейчас как на витрине. Один неверный шаг, и всё рухнет.       Мать развернулась и пошла прочь по коридору, оставляя Миа одну в залитой солнцем, но мертвенно-тихой гостиной. Она проводила мать взглядом, чувствуя, как липкая лондонская жара пробирается сквозь закрытые окна. Но Миа больше не могла задыхаться в этом вакууме. Ей нужно было живое слово из Дурмстранга, от Виктора, от кого угодно, кто не носил маску Стоунов двадцать четыре часа в сутки.       Она знала, что Трик запер черную парадную дверь, а отец наложил сигнальные чары на камин. Но был один уголок в этом мрачном особняке, куда даже домовик заглядывал неохотно — старый чердак с протекающей крышей, заваленный сломанной мебелью прежних владельцев.       Миа бесшумно поднялась по узкой винтовой лестнице на самый верх. Здесь пахло пылью и сухим деревом. Она пробралась мимо накрытых простынями кресел к небольшому слуховому окну, затянутому густой паутиной. — Никс? — тихо позвала она, и её голос дрогнул. — Никс, ты здесь?       Из темноты под самыми стропилами донеслось глухое уханье. Огромная полярная сова, чье оперение казалось почти серым от осевшей пыли, спрыгнула с балки. Никс была подарком отца на её тринадцатилетие — гордая, преданная и невероятно умная птица. Когда они переезжали, Оливер приказал запереть её в клетке, но Миа тайно выпустила сову еще в поместье, надеясь, что та найдет дорогу в Лондон сама.       Сова ткнулась клювом в ладонь Мии, негромко щелкнув. Она выглядела измотанной долгим перелетом над Северным морем, но её глаза горели прежним золотом. — Тише, девочка, — прошептала Миа, быстро выуживая из кармана мантии скомканный конверт и кусочек вяленого мяса. — Нас не должны услышать.       Она дрожащими пальцами привязала письмо к лапке совы. В нем было всего несколько строк, написанных наспех:  «Виктор, у нас хаос. Мы в Лондоне. Каркаров не вернулся? Отец работает в Отделе Тайн. Мне страшно. Напиши, что говорят в школе. М.»       Миа осторожно толкнула тугую створку окна. Петли взвизгнули, и она замерла, прислушиваясь к звукам внизу. Тишина. — Лети, Никс. Только не к главному входу. Найди Виктора и... будь осторожна. Отец сказал, почту вскрывают.       Сова легонько прикусила её за палец, словно обещая быть невидимой, и бесшумно сорвалась с подоконника, мгновенно растворившись в сером лондонском мареве. Миа проводила её взглядом, пока белое пятнышко не исчезло за крышами соседних домов.       Впервые за это лето удушающая хватка на её горле немного ослабла. Она закрыла окно и повернулась, чтобы уйти, но наткнулась взглядом на Трика. Домовик стоял в тени лестничного проема, его огромные глаза были полны слез, а губы судорожно тряслись. — Мисс Миа совершила ошибку... — прошептал он, заламывая пальцы так, что послышался хруст. — Трик не видел. Трик ничего не видел. Но если Хозяин узнает... если тени поймают птицу... — Ты ничего не скажешь, Трик, — Миа подошла к нему вплотную, и в её голосе впервые прозвучал холодный металл отца. — Потому что если они поймают птицу, мне уже будет всё равно, что ты расскажешь.