III.

Полгода. Двести двадцать дней. Пять тысяч двести восемьдесят часов. Он считал. Не мог не считать.

***

Будильник — 6:45. Он не ставил его уже полгода, но просыпался ровно в это время. Тело помнило: она завтракала в семь. Жарила яичницу, резала помидоры, спрашивала: «Макс, мне джинсы гладить?» Он говорил: «Пф, не парься». Она всё равно гладила. Сейчас на кухне пусто. Он варил кофе, смотрел, как коричневая струйка течёт в чашку. Не пил — просто грел ладони. На столе до сих пор лежала её кружка. Белая, с трещиной — уронил в прошлом году, склеил. Она смеялась: «Теперь она как мы — битая, но вместе». Кружку он мыл каждый день. Протирал, ставил на место. Суеверие? Память? Он не знал. Просто не мог убрать. Кулон на шее — холодный по утрам. За ночь остывал, а он надевал, не снимая. В душе, в офисе, в машине. Даже когда бегал по утрам — кулон прыгал на груди, отбивал ритм. Тук. Тук. Тук. Сердце Ангела, думал он. Хотя нет — её сердце остановилось. Это его сердце теперь работало за двоих. И выбивалось из сил.

***

Работа. Он появился там месяца два назад. Кабинет на седьмом этаже. Серые стены, серые лица, серые проекты. Он заходил, кивал охраннику, поднимался на лифте. Иногда застревал между этажами — техника старела. Раньше бесился, бил по кнопкам. Теперь стоял и ждал. Всё равно спешить некуда. На входе — Лена, секретарша. — Левин, доброе утро. Вам пакет принесли. Из типографии. — Спасибо. — Он забирал пакет, не глядя. Внутри — макеты домов. Его проекты. Он листал их на ходу, заходя в кабинет. Чужие жизни, напечатанные на глянцевой бумаге. Одна спальня — заказала семья с двумя детьми. Другая — пожилая пара, хотели пандус для инвалидной коляски. Третья — молодые ребята, его ровесники, просили «Евроокна и тёплый пол, чтобы босиком». Он закрыл папку, отложил в сторону. Босиком. Она ходила босиком. Дома, на кухне, в ванной. Он говорил: «Простынешь». Она отвечала: «Я горячая». Он усмехался. Сейчас вспомнил — заболела тогда. Три дня с температурой, он поил её чаем с мёдом. Она лежала, кутаясь в плед, как маленький ребёнок. Плед до сих пор лежит на пассажирском сиденье в машине. За ноутбуком — проект нового таунхауса. Заказчик — Илья, сорок пять лет, разводится, строит дом для новой жены. Максим чертил спальню, гостиную, детскую. Детскую. У них тоже могла быть детская. Яша — не его сын, но он любил его как родного. А теперь Яша живёт с бабушкой. Мать Ангелины забрала его через неделю после похорон. Сказала: «Ты не отец. И никогда им не был». Она была права. Он не отец. Просто мужчина, который любил женщину и её сына. А теперь у него никого нет. Коллеги ходили в столовую. Он — нет. Доставал контейнер с рисом и курицей, ел за монитором. Жевал без вкуса. Смотрел на чертежи. Линии. Миллиметры. Прямые углы. В этом мире всё было правильно — если отмерил, отрезал, приклеил. В жизни — нет. В жизни ты отмеряешь любовь, а она заканчивается. Ты приклеиваешь сердце, а оно отваливается. После обеда — планерка. Игорь Юрьевич раздавал задачи. — Левин, ты слышишь? — Да, — он поднял голову. — Я говорю: заказчик просит встретиться. Хочет лично обсудить фасад. Завтра в десять. Приедет к нам в офис. — Хорошо. — Ты выглядишь уставшим. Выспись. — Хорошо. Никто не знал. Или знали, но молчали. Слухи по офису расходились быстро. Он слышал шёпот в курилке: «Левин-то, девушка у него, говорят, умерла. Сам нашёл. Представляешь?» Он не курил больше. Просто выходил на лестницу, садился на ступеньки, смотрел в стену.

***

Он задерживался на работе специально. Домой не хотелось. Там ждали тишина и розовый фламинго. В семь — лёгкая пробка на выезде из города. Он стоял, смотрел на красные огни. Включал радио — попадалась тоска, выключал. Тишина лучше. Парковка у дома. Он выходил из машины, брал плед — просто так, чтобы не оставлять в салоне — и шёл к подъезду. Почтовый ящик — счета, реклама, газета. Он выкидывал всё в мусорку у лифта. Квартира встречала запахом пыли. Иногда, если стоять у её шкафа и не дышать, казалось, что всё ещё пахнет её духами. Дешёвыми, которые она обожала. Он ненавидел их при жизни. Теперь искал носом, как собака. Он не убирался по-нормальному. Протирал стол, мыл чашку, пылесосил коридор. В спальню заходить не хотел — там стояла новая кровать, которую он ненавидел. Она была удобной, ортопедической, дорогой. Но пахла не ей. Он ложился на диван в гостиной. Включал телевизор — звук фоном, картинка мелькала. Не смотрел. Листал телефон. Её страница в соцсетях — заморожена. Он заходил каждый вечер. Читал старые посты, смотрел фото. На одном — она в зеркале, в его футболке, язык высунут. Подпись: «Красивая, да? А тебя не спросила». Он написал тогда: «Ты прекрасна, как смертный грех». Она ответила: «Тогда готовься гореть в аду». Он усмехнулся тогда. Теперь он действительно горел.

***

Саша. Прошло полгода. Они не виделись. Не говорили. Максим не брал трубку, не отвечал на сообщения. Саша звонил — раз в день, потом раз в неделю, потом раз в месяц. Последний звонок был три недели назад. Максим смотрел на экран, ждал, пока сбросит. А потом стирал пропущенный. Но сегодня что-то щёлкнуло. Он ехал с кладбища, свернул не налево, а направо. К Саше. Код у подъезда помнил. Чёртова память. Поднялся на третий этаж. Позвонил. Дверь открылась не сразу. — Макс? — Саша стоял в старой футболке, опухший, немытый. — Ты чего… — Зачем ты мне про Кристину сказал? — Голос не дрожал. Глаза не моргали. — Я хочу понять. Саша отступил. Максим вошёл. Сели на кухню. Саша молчал, крутил в руках зажигалку. Максим смотрел на стол — грязная посуда, пепел, пустые банки. — Опустился, — констатировал Максим. — А ты нет? — Саша хмыкнул. — Ты на себя в зеркало смотрел? Тень человека. — Я не пью. — Я тоже бросил. Месяц назад. — Поздно. — Да. Молчали. Тишина резала уши. — Я испугался, — сказал Саша. — Увидел тебя тогда — ты держал её как куклу. Я знал, что если ты её отпустишь — ты сам упадёшь. И не встанешь. И я сказал про Кристину, потому что… не знаю. Хотел, чтобы ты за что-то зацепился. За любопытство, за злость. За хоть что-нибудь. — Ты предложил мне другую женщину через два часа после того, как она умерла. — Я знаю. — Саша закрыл лицо руками. — Я знаю, блять. Идиот. Ты не представляешь, как я себя ненавидел. И ненавижу. — Почему не пришёл на похороны? — Пришёл. Стоял за деревьями. Видел, как ты стоял. Как не плакал. Как мать Ангелины на тебя орала. Как ты слушал, кивал, а потом упал на колени и… — Саша замолчал. — Я не смог подойти. Трудно было. — Трудно? — Максим встал. — Трудно, блять? Мне было трудно, когда я вынимал её из ванны. Когда врачи сказали: «Мужчина, отойдите». Когда я подписывал бумаги в морге. Когда выбирал гроб. Трудно — это когда тебе сорок шесть лет, и ты выбираешь, какие цветы положить любимой в гроб. Когда на тебя смотрит её сын в надежде, что ты его заберёшь, а её мать орёт, не давая даже проститься.

***

Пол года назад: — Макс… Не уходи, пожалуйста, забери меня… — Пацану пятнадцать лет. У него ни отца, ни матери. — Я постараюсь. Не сразу, не быстро, но я что-нибудь придумаю. Слышишь? Я буду звонить, всегда. Отвечай мне, пожалуйста. У меня никогда, кроме тебя, никого больше нет. Всё будет хорошо, я обещаю. — Он притянул его к себе и обнял. — Я буду ждать. Ты держись только… — Яков, я сказала тебе с ним не разговаривать! Ты понимаешь, из-за него умерла твоя мать! Пошли отсюда! Елена всегда была против Макса с самого начала, как только они с Ангелиной познакомились. Она считала: раз его обижали в прошлой школе — значит, он сам был виноват и что-то им сделал.

***

Настоящее время: Саша молчал. — Но ты идиот, — продолжил Максим. — Другой идиот. Потому что я тоже дурак. Полгода не брал трубку. Думал, что ненавижу. А ненавидел себя. — Я тоже, — сказал Саша. Они сидели до ночи. Пили чай. Говорили про работу, про футбол, про жизнь. Не про Ангелину. Её имя висело в воздухе, но никто не произносил. Максим гладил кулон под рубашкой. Саша смотрел на его пальцы. — Это её? — спросил Саша. — Ага. Кулон. Просила не снимать. — Носи. — И не сниму. — Максим помолчал. — Знаешь, что самое страшное? Я до сих пор жду от неё сообщение. Каждый день открываю диалог и смотрю: вдруг она написала. Вдруг врачи ошиблись. Вдруг она в коме, а я не проверил. — Макс… — Я знаю, это бред. Но я не могу прекратить. Саша положил руку ему на плечо. — Я помогу. Чем хочешь. Буду звонить каждый день. Буду приезжать. Буду сидеть с тобой по ночам. Только не молчи. Максим кивнул. — Договорились. Уходя, он обнял Сашу. Коротко. Крепко. Как раньше. — Ты прощён, — сказал Максим в плечо. — Идиот. — Сам идиот, — ответил Саша.

***

Он ехал по ночному городу. Фонари желтили лужи. В машине играло радио — «Сплин», «Романс». Он не выключал. Раньше они слушали это вместе. Она говорила: «Макс, сделай громче, я люблю эту песню». Он делал. Она пела, красиво, он слушал молча, смотря то на дорогу, то на неё, слегка улыбаясь. Сейчас он пел с ней в голове беззвучно. На светофоре остановился. Рядом — машина, молодая пара. Девушка смеялась, парень гладил её по волосам. Максим смотрел на них. Чувствовал: внутри ноет. Не ревность. Не зависть. Боль. Они тоже могли так. Ехать куда-то, смеяться, трогать волосы. Но она ушла. А он остался — смотреть на чужое счастье через окно.

И лампа не горит, и врут календари.

И если ты давно хотела что-то мне сказать, то говори.

Любой обманчив звук, страшнее тишина,

Когда в самый разгар веселья падает из рук бокал вина.

И чёрный кабинет, и ждёт в стволе патрон…

Так тихо, что я слышу, как идёт на глубине вагон метро.

На площади полки, темно в конце строки.

И в телефонной трубке эти много лет спустя гудки.

« Романс — Сплин »

***

Дома он не раздевался. Сел на диван, уставился в стену. Фламинго на тумбочке смотрел розовым глазом. Тот самый. Она купила его год назад, сказав, что он похож на Максима. Он взял телефон. Открыл диалог с ней. Написал: «Гель, я помирился с Сашей. Ты бы хотела этого, да?» Смотрел на экран. Потом удалил. Нельзя. Там, где она — нет интернета. И не будет. Он лёг на диван, накрылся пледом. Пахло едой, машиной, пылью. Но он закрыл глаза и представил, что это пахнет ею. Её волосами, духами, утром. Засыпая, он гладил кулон и шептал: — Спокойной ночи, Ангел. Там у тебя. Или здесь. Я не знаю, как правильно. Но я тебя помню. Он уснул. Ему снилась она.

***

Молодая, смеющаяся, в белом платье. Она бежала по полю, обернулась, закричала: «Макс, догоняй!» Он побежал. Но расстояние не сокращалось. Она всё дальше, дальше. — Подожди! — кричал он. — Я не успеваю! Она остановилась. Повернулась. Грустная. — Ты не должен успевать, Макс. Я уже там. А ты останься здесь. Поживи ещё. Хорошо? — Не уходи, — просил он. — Я уже ушла. Просто помни.

***

Он проснулся в поту. Сердце колотилось. Кулон обжигал грудь. — Помню, — сказал он в темноту. — Всегда буду помнить.

***

Он встал в 6:45. Сварил кофе. Поставил кружку. Свою — чёрную. Её — белую, с трещиной. Поставил рядом. — Доброе утро, Ангел. Включил телефон. Сообщение от Саши: «Ты как? Не передумал дружить?» Он ответил: «Нет. Вечером заеду, если на работе не завал». Положил телефон. Выпил кофе. Вкуса не чувствовал, но пил. Собрался на работу. Надел рубашку, застегнул ворот, поправил кулон. Он висел чуть ниже ключиц, касался груди. Максим потрогал ангела пальцами. Крылья — гладкие, холодные. — Помолись за меня, если умеешь, — сказал он кулону. — Я пока сам не умею. Выйдя из дома, он оглянулся на окна. — Пока, Ангел. Я вернусь. Сел в машину. Плед на пассажирском — свёрнутый, потёртый. Он погладил его на прощание. Поехал на работу. Проекты, клиенты, чертежи. День. Очередной день без неё.

***

Через неделю он приехал на могилу. Лилий не купил — не было. Положил красные гвоздики. Она не любила гвоздики, говорила: «Похоронные какие-то». Но сегодня других цветов не было. — Прости, Ангел. Гвоздики. Я знаю, ты их ненавидишь. Но лилий не было. Думал, лучше хоть такие, чем ничего. Не злись. Он сел на лавочку. Рассказал про Сашу, про работу, про фламинго. Достал телефон, показал ей фото — новую кухню, которую проектировал. У витрины — большая плита. — Ты хотела индукцию. Я поставлю её в следующем проекте. Не для клиента. Для нас. Виртуальных. Он замолчал. Ветер сдувал снег с памятника. «Ценить нужно вовремя». — Я ценю, — сказал он. — Теперь ценю. Каждый день. Каждую минуту. Только тебя нет, чтобы сказать. Встал. Поправил цветы. Постоял минуту. Повернулся и пошёл к машине. Кулон грел грудь. Сердце билось. Дышалось тяжело, но он дышал. А это уже много.

***

Её нет. На душе пусто. Никто не будит утром, не завязывает галстук, не целует в щёку. Задумывался умереть, но надо жить. Ради Яши, ради себя. Но как? Он всегда боялся смерти. Когда мама умерла, его не было рядом. Он не смог ничем помочь. Ангелина была рядом. Всегда. Завтра он позвонит адвокату. Спросит, есть ли шанс забрать Яшу. Скорее всего — нет. Но он спросит.

Твоё имя давно стало другим.

Глаза навсегда потеряли свой цвет.

Пьяный врач мне сказал: тебя больше нет.

Пожарный выдал мне справку, что дом твой сгорел.

Но я хочу быть с тобой.

Я хочу быть с тобой.

Я так хочу быть с тобой.

Я хочу быть с тобой.

И я буду с тобой —

В комнате с белым потолком,

С правом на надежду,

В комнате с видом на огни,

С верою в любовь.

« Я хочу быть с тобой — Наутилус Помпилус»