Часть 2

--- Вечер следующего дня выдался таким, что Юки сжимала лямку сумки до хруста в пальцах. С Манджиро Сано она сталкивалась редко — настолько редко, что могла пересчитать эти моменты по пальцам одной руки. Он никого не подпускал. Даже тех, кто работал с ним годами. Весь последний этаж офиса «Бонтена» был переделан под его личную берлогу — никто не заходил туда без приглашения. Никто не знал, чем он там занимается в четыре утра. Майки выходил редко, предпочитая переливать приказы через Санзу — свою бешеную цепную собаку, — ну или через Какучо. Тот, бывший заместитель Изаны, после смерти своего короля перешёл по наследству к новому. Как трофей. Как ещё один винтик в этой мясорубке. Лифт медленно полз вверх, и Юки смотрела на кнопку двадцатого этажа, как приговорённый смотрит на люк эшафота. Самый последний этаж. Там её либо убьют, либо пожалеют. Гордости у Юки не было уже давно — её выбили из неё ещё в трущобах, когда она в двенадцать лет просила милостыню у барыг. Если надо, она упадёт на колени. Если надо, будет ползать и умолять не убивать. Но где-то глубоко внутри колыхалось мерзкое, липкое ощущение: это не поможет. Если Майки решит её устранить — никто не спасёт. Даже её руки, которые штопали полбанды, не станут аргументом. Мысли затягивали в болото, и Юки даже не заметила, как двери лифта разъехались, впуская внутрь ещё одного пассажира. Коконой. Хаджиме Коконой. Финансовый гений, про которого говорили, что он может посчитать твою смерть в йенах ещё до того, как она случится. Сам он лишь высокомерно улыбался таким слухам — не опровергал, не подтверждал. Юки боялась его не за деньги. Она боялась его глаз — цепких, рентгеновских, которые прошивали человека насквозь. — Так и будешь стоять? — его голос разрезал тишину лифта, как лезвие бритвы. Юки вздрогнула. Едва заметно. Сделала вид, что поправляет лямку сумки. И нажала на злосчастную кнопку. Сейчас она отдала бы всё — каждую йену, каждую копейку, — лишь бы лифт сломался. Застрял между этажами. Навсегда. Только бы не идти в это логово смерти. Где тот, кто переступил черту так давно, что даже не помнит, с какой стороны остались люди. Кто может осудить её за этот страх? Только тот, кто никогда не стоял перед дверью Майки. Щелчок. Лифт замер. Двери разъехались, и Юки увидела огромный стол для совещаний — чёрный, блестящий, как зеркало, в которое боятся смотреться даже самые отмороженные ублюдки. За ним сидела верхушка «Бонтена». Элита. Та самая свора, от которой содрогался весь криминальный мир Японии. И только сейчас до Юки дошло. Она перевела взгляд на Коконоя . В его руках были папки — документы, отчёты. Он пришёл по делу. А она-то зачем? Напряжение на секунду спало — потому что Хаджиме идти в «дом» Майки с бумагами было логично. А потом вернулось с утроенной силой, ударив под дых. «Он пришёл посмотреть, как я умру? Это будет показательная казнь при всех?» Мысли закрутились с бешеной скоростью. «Может, с разбегу прыгнуть в окно? Срезать путь? Самостоятельно?» Где-то на периферии сознания промелькнуло, что стёкла там, наверное, бронированные — Майки не дурак, он всё предусматривает. Даже побег своих жертв. Она осталась стоять в дверях лифта, внешне невозмутимая, как каменная , а внутри — пылающий ад. — Садись, Сато. Голос Майки. Бесстрастный. Раздавил тишину, как окурок. Юки не знала, куда идти — ноги сами понесли её к свободному месту. Чуть дальше от всех. В самый конец стола. В зону, где её никто не прикроет. Она села. Приказ Майки выполняют. Даже если сейчас этот приказ — «сиди и жди смерти». Совещание началось. Обычный поток цифр, территорий, денег и крови. Юки сидела, сжимая пальцы под столом, и не понимала ровно одного: зачем она здесь? Ни одного слова, касающегося её работы. Ни отчётов, ни «экспериментов», ни медицины. Просто состояние «Бонтена» — кто кого отжал, кто кому задолжал, кого пора закопать. Между Риндо и Санзу завязался спор — злой, нервный, с переходом на личности. Кто-то постучал пальцами по столу. Ран усмехался, глядя в потолок. А Юки сидела с каменным лицом. Ждала подвоха. Ждала, когда Майки посмотрит на неё. Ждала, когда все эти волки в человеческих костюмах вдруг обернутся и вцепятся ей в глотку. Сердце колотилось где-то в горле. Каждая минута растягивалась в час. — Совещание закончено. Идите. Голос Майки упал, как гильотина. Юки замерла. Что? Она моргнула. Посмотрела по сторонам. Все уже вставали. Собирали папки. Риндо поправлял пиджак. Ран лениво потянулся, бросив на неё быстрый взгляд — в котором читалось намётанное «я же говорил». Так вот оно что. Она поймала насмешливые взгляды других руководителей. Какучо — с лёгкой полуулыбкой, как будто смотрел на пришибленного котёнка. Коконого — равнодушно-изучающий, как на просроченный актив. И даже Санзу — мельком, через плечо, с тем самым выражением «живи, пока везёт». Это был не медицинский осмотр. Это не была казнь. Это даже не была проверка. Это был чёртов прикол. Юки сидела как вкопанная, пока остальные выходили из-за стола. Не понимала только одного: как сам Майки вообще на это согласился? Она перевела взгляд на главу «Бонтена». Он сидел во главе стола, подперев щёку кулаком, и смотрел куда-то в пустоту — или в стену, или сквозь неё, в ту самую бездну, где давно умерли все его чувства. Ему было всё равно. На эту встречу. На неё. На то, что весь его штаб только что устроил спектакль ради того, чтобы поглядеть, как трясётся какая-то полевая крыса. Майки просто не было дела. Она для него — пустое место. Мусор под ногами. Фон. Пальцы Юки под столом разжались. Она медленно выдохнула — так, чтобы никто не услышал. Встала. Поправила халат. Внутри что-то заскрежетало — не от страха уже, а от тупой, липкой злости. Но она не имела права её показывать. Потому что если ты в «Бонтене» злишься — ты труп. Юки развернулась и пошла к лифту, чувствуя на затылке чей-то насмешливый взгляд. Ран? Коконой? Не важно. её сегодня просто поставили на место. Пустое место. Которое даже давить не интересно. --- Как же хотелось домой. Боже. Она просто хотела одного — провалиться в тёплую кровать, в своей квартире, в своей прекрасной, новенькой, пахнущей ремонтом квартире, где никто не дышит ей в затылок и не ждёт, что она кого-то воскресит. Но вместо этого Юки сидела в кабинете уже который час. Чёртовы отчёты. Складывалось ощущение, что все вокруг резко отупели и разучились не то что писать — буквы складывать в слова. Орфографические ошибки, корявые цифры, протоколы, которые хочется сжечь, не читая. Внутри копилось глухое, тягучее бешенство — такое, что хотелось разнести кабинет к чертям собачьим. Отшвырнуть стул в стену. Перевернуть стол. Сделать больно этим чёртовым бумажкам. Но… оплачивать ремонт придётся ей. А лишних денег у Юки отродясь не водилось. Так что она просто выдохнула сквозь зубы, заварила третью по счёту кружку жидкого кофе и продолжила вчитываться в этот абсурд, ахуевая с каждой новой страницы. Время перевалило за полночь. Девушка неимоверно заебалась. Это слово крутилось на языке, пульсировало в висках, отдавалось тянущей болью в пояснице. Но слава всем богам, которым плевать на таких, как она — отчёты кончились. Можно идти домой. Она даже позволила себе выдохнуть — длинно, вслух, в пустоту кабинета. Наконец-то завалиться в кровать и спать. Спать. И ещё раз спать. До послезавтра. До понедельника. До того момента, когда её вновь не выдернут из забытья гребанным звонком. Юки вышла из кабинета, сунула замёрзшие руки в карманы штанов и побрела по коридору. Взгляд скользнул по стене. «Болото». Чёртов Санзу собственноручно вывел это слово баллончиком с краской. Специально зелёной. Знал ведь, гад, как она ненавидит этот цвет. Знал, потому что однажды спросил: «Чего боишься, Сато?» А она не ответила. Потому что боялась не ножей и не пуль. Она боялась зелёного цвета. Такого же яркого, как глаза Суны в тот момент, когда та сделала свой последний выдох на грязном матрасе. Санзу, кажется, понял. И надписал её коридор именно этой краской. «Болото» — так работники прозвали несколько лабораторий и кабинетов, соединённых в подобии лабиринта. Главная причина такого названия простая: оттуда никто не выбирался целым. Ирония в том, что именно там Юки чувствовала себя живой. «Болото» находилось на самом нижнем этаже — прямо по соседству с пыточной, где держали предателей. Такое расположение ей не нравилось. Совсем не нравилось. Потому что из-за этого соседства о ней и её священном «болоте» ходили слухи. Мерзкие, липкие, полуправдивые. Мол, она там не только эксперименты ставит. Мол, её руки пахнут не только лекарствами. Юки не опровергала. Кому в «Бонтене» есть дело до правды? Она подошла к лифту, нажала кнопку первого этажа. Когда двери разъехались, в нос ударил холодный ночной воздух — почти чистый, почти забытый. На улице она вдохнула полной грудью. Дома она была в последний раз… неделю назад. До этого приходилось отсыпаться на диванчике в кабинете — слишком много работы навалилось. Другие лаборатории, их отчёты, их ошибки. Она просто не успевала доехать до своей чудесной новой квартиры, чтобы рухнуть лицом в подушку. Зато сегодня — получится. Дом. Наконец-то дом. Ванна . Кровать, пахнущая порошком и покоем. Такой желанный, тёплый, тягучий сон. Эх, мечта. Длилась она ровно два часа. Телефон заверещал, как раненая тварь. Юки открыла глаза в полной темноте, и инстинкты сработали раньше, чем проснулась голова: рука сама нашарила трубку, поднесла к уху. Она привыкла. В «Бонтене» не спят, когда звонят. — Алло? — голос вышел сонным, хриплым — с противной осиплостью после глубокого сна. — Сато. Через тридцать минут быть в офисе. Зайдёшь ко мне в кабинет. Какучо. Она узнала бы его голос из тысячи. Такой же бесстрастный, как у Майки, но без той пугающей пустоты — в нём что-то жило. Что-то от старой верности мёртвому королю. Зачем он её вызывает? Какие дела у их отделов вообще могут пересекаться? Ладно. Глупый вопрос. Он — один из руководителей. Не ей спрашивать. Юки сразу начала собираться. Причины наряжаться не было — в лаборатории важнее комфорт и подвижность. Будь её воля, она бы ходила в пижаме и тапках. Но соблюдать хоть какой-то устав в «Бонтене» надо. Иначе сожрут. И не подавятся. Так что она ограничилась белой свободной рубашкой и чёрными классическими штанами — стандартный набор серой мыши, которую не запомнят свидетели. Выскочила из дома, влетела в машину, нажала на газ. Офис встретил её стерильным светом коридоров и запахом дешёвого дезинфектора. Юки уже автоматически свернула к лифту, но на полпути остановилась. Странно. Лаборанты из «лаборатории три-Б» перешёптывались, бледные, как бумага. Их взгляды скользили по ней и тут же уходили в пол. Кто-то сделал вид, что уронил папку. Кто-то замер с чашкой кофе, не донеся её до рта. Юки внутренне поморщилась. Их главный «уволился». Недавно. Очень тихо. Очень незаметно. Как и все в «Бонтене», кто переставал быть нужным. Она видела в их отчётах много несоответствий, но предпочитала не лезть. Просто относила бумаги Такеоми Акаши — одному из руководителей и советнику самого Майки. Её дело — штопать, перевязывать, молчать ,иногда пачкать руки. Не её — совать нос в чужую смерть, пусть сама и подписала его . Она прошла мимо бледных лаборантов, не замедляя шага. Не её проблема. Не её зона ответственности. Пусть сами разбираются со своим страхом. Лифт. Юки нажала на пятнадцатый этаж — там находились кабинеты верхушки. Те, кто правит «Бонтеном». Чьё слово стоит дороже чужой жизни. Она вышла в длинный коридор с идеально ровными стенами — ни одной царапины, ни одного граффити. Здесь не было «болота». Здесь пахло деньгами и властью. И тем и другим можно было задохнуться. Кабинет Какучо — дверь из тёмного дерева, табличка с фамилией. Юки постучала ровно три раза. Вежливо. Негромко. — Войдите. Она вошла. Внутри, за столом, сидели двое. Какучо — с его вечно уставшими глазами и идеальной выправкой человека, который пережил смерть своего короля и не сломался. И Такеоми Акаши — советник, тень за спиной Майки, тихий, вдумчивый, опасный, как затишье перед бурей. Юки закрыла за собой дверь. Сердце ёкнуло, но лицо осталось камнем. — Вызывали, — сказала она ровно, остановившись у порога. В комнате повисла пауза. Такая же липкая, как в лифте, когда она ехала на двадцатый этаж. Что на этот раз? — подумала Юки, не меняя выражения лица. В «Бонтене» никогда не вызывают просто так. Особенно — двое руководителей сразу. Она ждала.