Часть 3

— Садись, Сато. Голос Какучо звучал буднично — так спрашивают, который час. Но Юки уже знала: чем спокойнее тон в «Бонтене», тем глубже под водой скрыты зубы. Она села на свободный стул, чуть поодаль от стола. Не расслабляясь. Не откидываясь на спинку. Руки — на коленях, лицо — пустое, внутри — всё замерло, как зверёк, который притворяется мёртвым, чтобы его не съели. — Ты проверяла отчёты «лаборатории три-Б» за последнюю неделю? — Акаши заговорил первым. Голос тихий, вкрадчивый, без единой эмоции. Как будто читал вслух почтовый счёт. — Да, — Юки кивнула. — Несоответствия в трёх протоколах. Я отметила их и передала вам. — Передала, — отозвался Какучо. — А не доложила. Это не было вопросом. Это был приговор, завернутый в констатацию факта. — Я не увидела критических отклонений, — ответила Юки, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Только методические ошибки. Решила, что это в компетенции Акаши-сана. — Методические ошибки, — повторил Акаши с лёгкой, почти незаметной усмешкой. — У них главный уволился, Сато. Ты знаешь, что это значит. Знала. Конечно, знала. «Уволился» в «Бонтене» означает одно: труп. Вопрос — чей. И почему до сих пор не принесли его голову на блюде. — Они боятся, — продолжил Акаши, перекладывая на столе тонкую папку. — И правильно делают. Но страх — плохой помощник в точных науках. Ошибки плодятся. А кто будет разгребать? Юки промолчала. Ответ висел в воздухе, и все трое его знали. Она. Конечно, она. Кто же ещё. Какучо наконец подал голос — чуть громче, чуть твёрже: — С завтрашнего дня ты временно принимаешь «лабораторию три-Б» под свой контроль. До назначения нового главы. — Я работаю одна, — выдохнула Юки. Это прозвучало почти жалобно — она тут же пожалела о тоне. — Теперь — с подчинёнными, — отрезал Какучо. — Справишься. Ты же умная девочка. Умная девочка. В «Бонтене» это значило — «бесправная лошадь, которую можно нагружать до тех пор, пока не сдохнет». Юки опустила глаза. На секунду в голове мелькнула зелёная надпись «болото», запах формальдегида, усталые лица лаборантов, которые шёпотом обсуждают её — новую временную мясорубку. — Хорошо, — сказала она ровно. — Я справлюсь. — Сато, — Акаши поднялся, взял папку под мышку, но прежде чем выйти, бросил через плечо: — Ты ведь знаешь, почему их главный уволился? Юки замерла. — Он сунул нос туда, куда не надо, — ответил за неё Какучо. — Вот именно, — кивнул Акаши. — Смотри, чтобы у тебя нос не зачесался. Ты нам нужна живая. И работающая. Дверь за ним закрылась. Тишина стала ещё плотнее. — Можешь идти, Сато, — Какучо махнул рукой, не поднимая головы. — Поняла. Юки встала. Развернулась. Сделала три шага к двери, потом остановилась. Не обернулась, но спросила — в спину, в пустоту — то, что вертелось на языке с самого начала: — Какучо-сан… Почему именно я? Молчание. Такое долгое, что она уже решила — не ответят. — Потому что ты умеешь молчать, — наконец сказал он. — И потому что тебя не жалко. Юки кивнула. Только сейчас. Сама себе. И вышла в коридор, аккуратно притворив дверь. Она шла к лифту, чувствуя, как под рёбрами медленно разливается холод. Не страх даже. Усталость. Такая глубокая, какая бывает только у тех, кому некуда падать. «…тебя не жалко». «Вот и славно, — подумала Юки, нажимая кнопку первого этажа. — Меня себя тоже не жалко». Лифт поехал вниз. В «болото». Котловая под лаборатории, к зелёной надписи на стене, к новой порции чужой работы и чужого страха. Ещё одна смена началась раньше, чем закончилась предыдущая. Ещё одна ночь без сна. В «Бонтене» не спят вообще. Даже мёртвые, кажется, не спят. Присматривают. Ждут, когда ты ошибёшься. Юки вышла из лифта на нижнем этаже. Коридор встретил её тусклым светом ламп, гулом вентиляции и тем самым цветом — зелёным, как глаза Суны. Она прошла мимо надписи «болото», не взглянув. Внутри ждали перепуганные лаборанты. Их лица — белые. Их руки — чуть подрагивают. — Всем привет, — сказала Юки, заходя в помещение и не глядя ни на кого конкретно. — Меня зовут Сато. С завтрашнего дня я ваша голова. Не дайте мне её снять. Тишина. Кто-то сглотнул. А Юки подошла к мятому стулу у окна, села, достала пачку дешёвых сигарет — и только сейчас поняла, что курить в лаборатории нельзя. — Плевать, — сказала она вслух и закурила прямо там, под робкий шёпот и затравленные взгляды. Плевать на правила, на страх, на отчёты, на зелёный цвет. Плевать, что её не жалко. Она сама себя уже давно перестала. Юки не курила. По крайней мере, не всерьёз. Сигарета в её пальцах была скорее жестом — способом сказать «отвалите все к черту» без единого слова. Лаборанты поняли. Молча разошлись по своим местам, притворяясь, что заняты делом. Трое мужчин и одна женщина — все старше неё, все с высшим образованием, все с глазами побитых собак. «Лаборатория три-Б» когда-то была гордостью «Бонтена» — здесь разрабатывали новые формулы, тестировали образцы, искали способы делать наркоту чище, а передоз — реже. Но после того, как главный «уволился», команда превратилась в стадо без пастуха. И Юки предстояло стать этим пастухом. С кнутом. И без пряников. — Показывайте, — бросила она, затушив сигарету о подошву ботинок. Окурок полетел в мусорку. — Всё. Что делали за последнюю неделю. Какие образцы. Какие результаты. И где у вас лежат отчёты, которые вы не успели сдать. Заговорили все сразу. Перебивая. Путаясь. Оправдываясь. Юки слушала молча. Потом подняла руку — и тишина упала, как гильотина. — По одному. Начиная с тебя, — она кивнула на женщину. Та представилась — Мори, химик-аналитик, три года в «Бонтене». Потом пошли остальные. Сугимото, биолог. Иноуэ, фармаколог. Ямасита, техник. Иноуэ. Юки запомнила его сразу — дерзкий взгляд, слишком уверенная улыбка. Такие долго не живут в подпольных лабораториях. Слишком много вопросов задают. Слишком много видят. — Что у вас по «проекту С»? — спросила Юки, листая подшитые отчёты. Иноуэ замялся. Отвернулся к стене, к стеллажам с ампулами, к чему угодно, только не к её глазам. — Проект… приостановили. — Почему? — Потому что это была идея… уволившегося. — Как его звали? — Ватанабэ, — выдохнул Ямасита, техник, мелко тряся головой. — Кенджи Ватанабэ. Он… — Я не спрашиваю, кто он, — оборвала Юки. — Я спрашиваю, что за проект. Молчание. Такое тяжёлое, что воздух стал похож на смолу. — Сыворотка, — сказала наконец Мори, не поднимая глаз. — Он хотел создать сыворотку, которая… подавляет страх. Полностью. Для бойцов. Юки почувствовала, как по спине пробежал холодок. И не тот, от которого щиплет глаза, а тот, от которого немеют пальцы. — Он тестировал? — На ком-то, — кивнул Сугимото, биолог, пряча руки в карманы халата. — Мы не знаем на ком. Он работал ночами. Один. А потом… в отчётах появились данные. Сначала хорошие. Очень хорошие. А потом он написал: «тест-объект воспламенился». — Воспламенился, — повторила Юки медленно — В прямом смысле? — В прямом, — кивнула Мори. — Кожа. Мышцы. Кости. Всё. Загорелось изнутри за три секунды. Температура — тысяча двести. Мы даже кремировать не успели. Юки закрыла папку. Положила на стол. Спросила, глядя в пространство: — Где Ватанабэ? — Вы же знаете, — хмыкнул Иноуэ, и в этом хмыке проскочило что-то похожее на издевку. — Уволился. — Я знаю, — Юки медленно перевела взгляд на него. — Я не про то. Я про его вещи. Записи. Образцы. Где его лабораторный журнал? — Он забрал, — фыркнул Ямасита. — В тот же день. Всё забрал. Мы остались с пустыми руками и с теми данными, которые успели переписать. — И что вы сделали с этими данными? — Передали Такеоми-сану, как вы велели, — очень быстро сказала Мори. — В тот же день. Мы не хотели… мы ничего не знали. Просто работали, как обычно. А он… — Уволился, — закончила за неё Юки. — Понятно. Она подошла к одному из стеллажей, провела пальцем по стеклянной колбе с мутной жидкостью. На этикетке — дата. Позавчера. Подпись — Ватанабэ. — Это что? — «Проект С», — прошептал Сугимото. — Образец №7. Последний, который он успел запатентовать. — Почему не уничтожили? — Потому что… — он замялся, посмотрел на остальных. — Потому что он сказал: «Майки-сан заинтересован». Юки убрала руку. Отошла на шаг. — Майки-сан в курсе? — Не знаем, — честно ответила Мори. — Но Ватанабэ так сказал. Перед тем как… уволиться. Юки сделала глубокий вдох. В лаборатории пахло спиртом и чем-то сладковатым — возможно, тем самым образцом. Она посмотрела на колбу. Потом на лица лаборантов. Потом на стеллажи — десятки склянок, пробирок, ампул. Чужие идеи. Чужая работа. Чужая смерть, которая ждала своего часа. — Вот что, — сказала она наконец. — С завтрашнего дня «проект С» заморожен. Никто не прикасается к этим образцам без моего письменного разрешения. Это понятно? — Но Майки-сан… — начал Иноуэ. — Майки-сан может отдать приказ лично мне, — перебила Юки. — Не вам. А до тех пор — вы работаете над текучкой. Анализы, стандартные образцы, всё как раньше. И никакой самодеятельности. — А вы? — спросила Мори тихо. — Я? Юки обернулась, посмотрела на дверь, за которой начинался коридор с надписью «болото», и дальше — пыточная, и дальше — лифт наверх, к тем, кто решает, кому жить, а кому сгореть за три секунды. — Я буду разбираться с тем, что натворил ваш бывший начальник. И молиться, чтобы меня за это не убили. В комнате снова повисла тишина. Юки подошла к столу, который когда-то принадлежал Ватанабэ, села в его кресло. — Вы свободны до утра, — сказала она, не глядя на лаборантов. — Приходите к восьми. Без опозданий. Я не прощаю. Они вышли. Молча. Быстро. Только шарканье подошв по полу. Юки осталась одна. Она открыла ящик стола — и замерла. На самом дне, придавленная стопкой пустых бланков, лежала флешка. Чёрная. Маленькая. Без опознавательных знаков. Юки достала её, покрутила в пальцах, потом вставила в разъём старого лабораторного ноутбука. Экран замигал. Открылась папка. В ней — три видеофайла. Датированы недельной давности. Юки нажала на первый. Чёрно-белое изображение, камера смотрит на операционный стол. На столе — человек. Мужчина, лицо закрыто маской, тело обездвижено ремнями. Рядом — фигура в белом халате. Ватанабэ. Он что-то говорит, но звук хрипит, слова не разобрать. Потом берёт шприц. Длинный. С жёлтой жидкостью внутри. Вводит в шею. Мужчина на столе дёргается. Один раз. Второй. Потом замирает. Камера фиксирует показания приборов — пульс зашкаливает за двести, температура тела растёт с нечеловеческой скоростью. Экран мерцает. Третья секунда — кожа на руках становится красной. Пятой — начинает дымиться. На десятой — мужчина горит. Реально горит, как факел, без дыма, без пламени, просто превращается в пепел за пятнадцать секунд. Юки выключила видео. Руки не дрожали. Вообще ничего не дрожало. Только где-то в груди что-то царапнуло — тихо, как мышь в стенке. — Ах ты ж… — прошептала она одними губами. — Что же ты наделал, Ватанабэ. Второе видео. Тот же стол. Другой человек. Другая дозировка. Тот же результат. Третий. Ни одного выжившего. Юки вытащила флешку, сунула в карман штанов. Посмотрела на колбу с образцом №7 — мутная жёлтая жидкость, которую её предшественник не успел никуда деть. — Тебя я спрячу, — сказала она колбе, как живой. — А потом решу, что с тобой делать. Она встала, подошла к холодильнику с химическими реагентами, открыла его — и поставила колбу на нижнюю полку, за коробки с высушенными образцами. Подальше от чужих глаз. И только когда закрыла дверцу, услышала сзади едва уловимый шорох. Юки обернулась. В дверях лаборатории, за стеклянной панелью, стоял Иноуэ. И улыбался. Той самой улыбкой, которая означает: «Я всё видел». Юки замерла. Сохранила лицо. Ни один мускул не дрогнул. — Забыл кофе на столе, — сказал Иноуэ, заходя внутрь, проходя мимо неё совсем близко, забирая кружку с края стола. — Извините, Сато-сан. Не хотел вас пугать. — Я не пугаюсь, — ответила Юки ровно. — А зря, — он посмотрел на холодильник, потом на неё — и улыбка стала шире. — В «Бонтене» без этого никак. Спокойной ночи. Он вышел. А Юки осталась стоять, чувствуя, как под рёбрами медленно расползается холод. Он всё видел. Иноуэ — тот самый дерзкий, с вопросами, с острым взглядом. Тот, кто проживёт недолго. Или тот, кто живёт очень долго, потому что умеет шантажировать. Юки села обратно в кресло Ватанабэ, закрыла глаза и просидела так несколько минут. Ночь только начиналась. А ей ещё предстояло открыть холодильник, перепрятать колбу куда-то, где даже Иноуэ не найдёт, и прочитать все оставшиеся отчёты Ватанабэ — до единого. В «Бонтене» никогда не спят. Потому что здесь всегда ждут. И ошибки, и чужие глаза, и тот самый момент, когда температура тела поднимается до тысячи.