Глава 2. У госпожи не родится тихоня!

В тот день во дворце гостей из родственных домов было много. Оставшиеся во внешних покоях по первому зову слуги и служанки, сбившись в кучки, судачили меж собой. Услышав, что нагрянул «конь-оборотень», они вытягивали шеи и перешёптывались. Лу Нянь же плевать хотела на чужие взгляды; ведя за собой А Вэй, она как по знакомому пути направилась внутрь. Идя, она попутно рассказывала: «Та надпись на воротах, что ты только что видела, написана твоей бабушкой. Однажды вдовствующая императрица похвалила её, поэтому её и сохранили. А вот эти любимые её цветы и деревья в этом внутреннем садике не имели такой счастливой участи: они не удостоились взгляда знатных особ, и ещё в моём детстве их выкорчевали и заменили — потому что твоя вторая жена-бабушка их терпеть не могла! Мне тогда было лет пять-шесть, жила я в своей оградке, но однажды прихожу в переднюю часть, а там всё перекопано, хоть плачь. Я стала упрашивать их не копать дальше, но упала наземь, разбила руки и ноги — всё в крови. Я рыдала, пока твой дедушка не вернулся в резиденцию. И что же? Он вытаращил глаза и накинулся на меня: «Рехнулась из-за каких-то цветочков и кустиков, на что это похоже!» И тут я вдруг поняла: этого дома, где была моя мать, больше нет. А Вэй, скажи на милость, разве это были просто цветочки и кустики?» Управляющий, что шёл впереди, показывая дорогу, чувствовал, как у него голова идёт кругом. Госпожа говорила пронзительно и искренне, со слезами в голосе: рассказ о девочке, потерявшей мать, обвинение отцу, который завёл новую жену, забыл старую и даже родной дочери перестал сочувствовать. И от этих её слов разве те служанки и няньки, что издали глазеть на скандал, не прониклись сочувствием? Если бы не прослужил он, старый Лю, в резиденции маркиза Динси полжизни, так и сам бы растрогался до красноты глаз. Но на деле: разбилась и не подпустила никого к ране — госпожа; довела вторую жену и всю прислугу до изнеможения, а сама бодра и свежа, орёт громче петард — госпожа; маркиз поспешно вернулся, все добрые слова переговорил, а её всё не унять — опять же госпожа. А в конце концов маркиз вымотался и сказал резкость. И то оттого, что дочери своей сочувствовал, которая, невзирая на раны, не унималась. И что ж? Прошло несколько десятилетий — и в устах госпожи всё перевернулось с ног на голову. У управляющего Лю просто сердце прихватило, но не объяснять же всё это другим домочадцам, пришлось ускорить шаг. Конечно, и думать нечего: как доберутся до поминального зала — порох ещё как рванёт! И верно: кто пришёл не с добром — добро не принесёт! Только вот, удержит ли вернувшаяся с ними двоюродная барышня госпожу? С такой мыслью управляющий Лю украдкой взглянул на двоюродную барышню из рода Юй. Ну и ну! У барышни миндалевидные глаза на мокром месте, такая жалостливая: «Матушка, как же вы страдали в детстве. И верно, разве это были просто цветы да деревья? Это была память о бабушке, ваша к ней привязанность! А дедушка-то, право слово…» Управляющий Лю: … Кто родился от дракона — дракон, от феникса — феникс, а у госпожи не родится тихоня! Лу Нянь рассказывала, А Вэй поддакивала, и так они дошли до самого входа в тот двор — ни одно слово не упало впустую. И голоса их становились всё громче. Маркиз Динси слух ещё не потерял: не успел он дочери в лицо увидеть, а уже три-пять обвинений услышал, было ему и совестно, и досадно. Но как только Лу Нянь обогнула людей во дворе и подвела Юй Жувэй прямо к нему, вся его досада вмиг развеялась. Родная дочь — какие у них могут быть счёты? Когда выдавал замуж, было ей всего шестнадцать-семнадцать, а вернулась — уже за тридцать пять. За столько лет пусть дочка немного и поворчит — что с того? «А Нянь! — маркиз Динси поднялся, полный слов, но не зная, с чего начать, перевёл взгляд на внучку: — Это А Вэй? А выросла-то как!» А Вэй почтительно позвала: «Дедушка». «Ах! Ах! Хорошая девочка!» — маркиз радостно отозвался и хотел ещё что-то сказать, но услышал от Лу Нянь: «Батюшка, вы состарились», — и вмиг смешались в нём и радость, и горе. Дети растут, родители старятся — и верно, нахлынули тысячи чувств. Лу Нянь не дала ему дальше умиляться: уголок её губ дёрнулся в насмешку: — «Не то что моя мать, у которой даже состариться возможности не было: она красивая, да жизнь короткая, сошла в могилу с обидой!» Маркиз помертвел лицом: «А Нянь…» Лу Нянь и ухом не повела, развернулась и пошла к жертвенному столу. А Вэй, следуя за взглядом Лу Нянь, окинула взором поминальный зал. Убранство, расположение людей, количество жертвенных даров — всё по правилам, ни к чему не придерёшься. Вот только попалось Лу Нянь под руку. А Вэй ничуть не сомневалась: если уж Лу Нянь взялась цепляться, без добычи не останется. И точно: Лу Нянь склонила голову набок и спросила ледяным тоном: «Кто распоряжался? Где же печенье с османтусом? Почему не поставили любимое печенье матери с османтусом?!» Жена наследника, госпожа Сан, в душе горько вздыхала. Её муж Лу Цзюнь и Лу Нянь были родные брат и сестра от одной матери — законной жены маркиза Динси. Госпожа Сан родилась в знатной семье из Хуайнани, а вышла замуж в столицу, когда Лу Нянь уже была выдана на сторону; они ни разу не виделись, но о «грозной славе» старшей золовки госпожа Сан была наслышана — та слыла невыносимо трудным человеком. Думала, что и жизни не хватит с ней столкнуться, а золовка вдруг вернулась. Госпожа Сан неловко сказала: «Старшая золовка, сегодняшнее домашнее жертвоприношение устраивала я. Не знала, что свекровь при жизни любила печенье с османтусом, это моя оплошность». Лу Нянь не стала придираться к госпоже Сан, а нацелилась прямо на Лу Цзюня: «Невестка и впрямь не знала — ей можно простить. А ты? Неужели и ты не знал? Вот так ты почтительным сыном себя называешь?!» «А что я такого сделал?» — Лу Цзюнь, которого отчитали, машинально возразил: — «Мать умерла, когда мне было три года! Откуда же мне помнить?» Лу Нянь подняла руку и начала бить брата: «Ты ещё и хорохоришься?! В десятую годовщину смерти матери я тебе напоминала про печенье с османтусом или нет? Тебе тогда было тринадцать, не так ли? И ты не запомнил?! Ты просто никогда не держал мать в сердце!» Лу Цзюнь и злился, и досадовал, и было ему стыдно. Подумать только: он, наследник маркиза, перешагнул тридцатилетний рубеж, за дверями ходит с важным видом, а тут старшая сестра при всех его колотит и ругает — куда же ему лицо девать? Хорошо ещё, что под рукой не оказалось выбивалки для пыли, а то безумная сестрица непременно бы его ею отходила! «Вы пришли поклониться или скандалить?» — Лу Цзюнь уворачивался и кричал А Вэй: — «Племянница, племянница, останови скорее свою мать!» Разве стала бы А Вэй мешать Лу Нянь? «Дядя не помнит, а дедушка, выходит, тоже не помнит?» Спросив, А Вэй и ждать ответа не стала, а перевела взгляд на пожилую госпожу, что всё это время не проронила ни слова, но по которой сразу видно её положение: — «Вы, должно быть, вторая госпожа, нынешняя супруга дедушки? Я слышала, вы ещё в девичестве дружны были с моей родной бабушкой. Неужели и вы не помните, что она любила? Или если все забыли, неужели в этом доме не осталось старых слуг, что прислуживали моей бабушке? Куда они все делись? Разогнали?» Лу Нянь больше не колотила Лу Цзюня, её насмешка была написана на лице: — «Не зря говорят «занял чужое гнездо»! Ох, человеку надо подольше жить!» Лицо второй госпожи маркиза Динси, госпожи Цэнь, потемнело от злости. Так и есть! Все эти выходки Лу Нянь — песни да пляски — в конце концов направлены против неё. Мало того, что сама заноза, так и привезённая дочь — тоже зубастая!