Глава 3. Хорошего никто не дождался

На мгновение госпоже Цэнь захотелось одним ударом зарубить Лу Нянь. Эта падчерица родилась, чтобы досаждать ей! С первого дня, как госпожа Цэнь вошла в дом, Лу Нянь не сказала ей ни одного доброго слова, ни разу не взглянула по-хорошему. Откуда у маленького ребёнка было столько недоверия — сколько госпожа Цэнь ни угождала, ничего не выходило, а Лу Нянь ещё и распускала слухи, что мачеха к ней жестока. Но мачеха тоже мать: младшая чтит старшую. Госпожа Цэнь усмирила маркиза Динси, приручила Лу Цзюня, а Лу Нянь, которая билась в одиночку, и вовсе не стоила внимания. Госпожа Цэнь сделала Лу Нянь пешкой. Чем больше Лу Нянь буйствовала, тем труднее и сдержаннее казалась сама госпожа Цэнь, тем больше маркиз Динси и Лу Цзюнь её жалели и доверяли ей. В конце концов она выдала падчерицу далеко замуж — навсегда, чтобы та глаз не мозолила. Кто ж знал, что через каких-то двадцать лет Лу Нянь вернётся. Госпожа Цэнь втайне скрипела зубами. Она столько лет выстраивала своё дело — её дом, будущее рода Цэнь — и не позволит Лу Нянь всё разрушить. Впрочем, судя по поведению Лу Нянь, она ничуть не поумнела за эти годы! Если госпожа Цэнь сумела заставить её проглотить обиду один раз, то сумеет и второй — тем более что эта падчерица сильна лишь грубой силой, а думать не умеет. А что до приблудной… Госпожа Цэнь презрительно усмехнулась. Что может воспитать Лу Нянь толкового? При случае и ту проучим. А пока пусть Лу Нянь скандалит, чем громче, тем лучше. С такими мыслями госпожа Цэнь сказала с расстановкой: «А Нянь, сколько бы ты ни злилась, нечего устраивать скандал в поминальном зале в день смерти матери». Лу Нянь презрительно фыркнула: «А не отстаивать при матери её обиды — так она бы и подумала, что прожила двадцать с лишним лет и осталась совсем одна!» С этими словами она подняла руку и указала на маркиза Динси. «Муж». Потом отвела руку в сторону, указывая на Лу Цзюня. «Сын». Лу Цзюнь побелел, хотел отвести её руку, но Лу Нянь увернулась, и её палец упал на одного юношу. «Внук, — сказала Лу Нянь, — внук ведь? Вылитый А Цзюнь — такой же ничтожный!» Ничтожный золотой внук не стерпел, но не успел и рта раскрыть, как госпожа Сан зажала ему рот и не дала вмешаться в распрю. Лу Нянь указала на другую группу людей во дворе: «Братья, родня мужа… Хм! Столько живых людей — нашёлся бы хоть один с совестью, разве моя мать столько лет не могла бы съесть ни кусочка печенья с османтусом?» «Ты когда уже перестанешь? — рассердился Лу Цзюнь. — От старых до малых, всякого, кто хоть как-то причастен, ты уже обругала!» Он слишком хорошо знал скверный нрав старшей сестры. С детства так: другие, если уж ищут ссоры, то хоть знают, с кого спросить, а Лу Нянь — нет. Лу Нянь — пороховая бочка: взорвётся — никого не жалеет; всякий, кто окажется поблизости, унесёт на себе клочья красной бумаги и запах селитры. Едва вошла — и сразу запалила фитиль; никто в этом дворе хорошего не дождался. А сегодня здесь не только родня дяди, но и другие свойственники и гости, и младшие, и ещё приглашены с десяток монахов читать сутры — все тут толкутся. Позор! Лу Цзюнь дорожил лицом; как ни злился, всё же подставил лестницу: «Ты с племянницей проделала долгий путь, устали, поди. Я зажгу для вас благовония, вы поклонитесь матери, а потом я устрою вас отдохнуть…» Лу Нянь смотрела на него с усмешкой, не отвечая. Лу Цзюнь от этой усмешки даже шею продрог; пришлось уговаривать Юй Жувэй: «Племянница, пле…» Слова застряли у него в горле: он воочию видел, как племянница отошла. А Вэй подошла к той стороне, где стояла родня мужа, и поклонилась пожилому человеку с суровым лицом, который был впереди всех: «Дедушка, сегодня среди жертвенных даров не хватает печенья с османтусом. На кухне маркиза, верно, много лет его не делали. Не знаете, в какой столичной лавке пекут такое печенье, что пришлось бы по вкусу моей бабушке?» Пожилой человек окинул А Вэй взглядом сверху донизу. Нрав у А Нянь неисправим, она явно ищет повод для скандала, но вот внучка из рода Юй, видно, смышлёная и хочет уладить дело. Подумав так, он немного рассеял досаду, которую вызвали в нём выходки Лу Нянь; в глазах его явно посветлело, и он переглянулся с женой, что была рядом. «Хорошая девочка, — та взяла А Вэй за руку, — если память мне не изменяет, мы с твоей бабушкой когда-то ели печенье с османтусом из лавки «Фанкэлай», и оно ей нравилось». С этими словами она поторопила окружающих: «Что же вы стоите? Пошлите кого-нибудь купить!» Управляющий Лю немедленно отозвался и ушёл выполнять. А Вэй с улыбкой поблагодарила бабушку, высвободила руку и, отвернувшись, чуть сжала губы. Верно говорят: как человек умрёт — всё равно что свеча погасла. Родня мужа — ненадёжная, невестка со стороны матери — городит чепуху. Хотя А Вэй прожила в столице всего до четырёх лет, она всё ещё помнила, что печенье с османтусом из лавки «Фанкэлай» было отвратительным на вкус! Единственное его преимущество — находилось оно недалеко от резиденции маркиза Динси, дорога туда и обратно занимала не более двух кэчэней. Хорошо, что двух кэчэней хватало. Лу Нянь не давала продолжать жертвоприношение; монахи, получив указание от маркиза Динси, отошли в сторону и ждали доставки печенья с османтусом. Десятки взглядов устремились на А Вэй. Не спеша, она подала знак няне Вэнь, и они одна за другой направились к западному боковому залу, откуда вынесли парадное кресло. Лу Цзюнь остолбенел: «Это ещё что значит?» Кресло поставили прямо перед жертвенным столом. А Вэй поправила подушку и усадила Лу Нянь. Затем она ответила: «Дядя, вы только что совершенно верно изволили заметить: мы проделали долгий путь, матушка очень устала. Поскольку жертвенные дары ещё не доставили, пусть матушка посидит и отдохнёт». Уголок рта Лу Цзюня дёрнулся: он никак не мог понять, то ли племянница чересчур прямодушна, то ли это очередная форма язвительности. «Не по правилам, — выговорил маркиз Динси, но всё же испытывал некоторую жалость к Лу Нянь, — иди отдохни в боковой зал, там есть кресло-качалка, будет удобнее. Не волнуйся, как только купят печенье с османтусом, тебя разбудят». Лу Нянь, опираясь на подлокотник, закрыла глаза и не ответила. А Вэй поняла намёк и без запинки выдала: «Дедушка, матушка уснула, не стоит её передвигать». Мало того что не передвигать, няня Вэнь принесла лёгкое одеяло и осторожно укрыла Лу Нянь. Госпожа Цэнь видела это и злилась в душе. Уснула, как же! Врите больше! «Вы успокойтесь, успокойтесь, — прошептала служанка рядом с ней, — пусть себе ломают комедию. Старая раба не верит, что они смогут представить что-то сверхъестественное». Лу Цзюнь тоже не поверил, бормоча себе под нос: «Взяла и уснула, как это может быть?» «Дядюшка, — словно боясь разбудить Лу Нянь, голос А Вэй был негромким, но тон очень решительным, — матушка много страдала, ей было очень тяжело. Мы день и ночь спешили, боялись задержаться в пути и пропустить день поминовения бабушки. Вам, должно быть, известно, в каких условиях мы жили в Шу. Если бы не мысль, что в столице у нас есть родня, матушка давно бы не выдержала». Лу Цзюнь сказал: «Что ты так говоришь о своей собственной семье?» «Говорю правду. И сама не знаю, на какую нечисть нарвался род Юй. Я родилась очень слабой, и если бы не заботы матушки, которая сама за мной ходила и выхаживала, я бы, наверное, умерла в младенчестве. Мне посчастливилось выжить, а другим членам семьи не так повезло. В последние годы одни погибли от несчастных случаев, другие умерли от болезней, и от большой семьи остались жалкие осколки, дни наши тяжёлые». Тут А Вэй сделала паузу, медленно обвела взглядом лица присутствующих и тихо хмыкнула: «А думали, в столице знают о нашем положении. Не говорю, что должны были матушку забрать, — хоть бы какую-то помощь и поддержку оказали. А вышло — одно тощее письмо». Как только эти слова прозвучали, маркиз Динси нахмурился и с недоумением посмотрел на госпожу Цэнь.