Глава 4. Нельзя же винить её целиком и полностью!

Маркиз Динси хорошо помнил историю с семьёй Юй. После замужества Лу Нянь почти не имела связи со столицей, всем видом показывая, что отдалилась от семьи. Резиденция маркиза каждый год отправляла подарки к праздникам, но из Шу никогда ничего не приходило. Первые несколько лет маркиз Динси и злился, и досадовал, и несколько раз в сердцах говорил: «Можем считать, что нет такой дочери». Но шло время, и он не мог не тревожиться, надеясь, что когда-нибудь между отцом и дочерью вновь возникнет тепло. Пока два года назад Лу Нянь внезапно не прислала домой письмо. Маркиз Динси чрезвычайно взволновался, вскрыл его — и сердце его упало в ледяной колодец. С семьёй Юй случилось несчастье. Все родственники, и ближние, и дальние — даже трёх листов бумаги не хватило бы, чтобы перечислить всех — сгинули. Из письма он увидел безумие Лу Нянь. Её прекрасные иероглифы, подражавшие почерку матери, на бумаге расползались, как дикие звери, — сразу видно, в каком исступлённом состоянии она писала. Могло ли быть иначе? В прошлом месяце — тётка, в позапрошлом — старшая невестка, на той неделе — маленький племянник; в следующем месяце неизвестно, на кого ещё обрушится беда. Накрытые этой чёрной тучей без видимой причины, в ужасе и беспомощности — кто бы не сошёл с ума? У маркиза Динси волосы встали дыбом от одного чтения, он хотел немедленно забрать дочь и внучку обратно. Но дело тогда не сладилось. Госпожа Цэнь отговорила маркиза Динси. «Если мы, слова не сказав, заберём дочь обратно, когда в доме свойственников случилось горе, это будет слишком бессердечно. Конечно, если бы А Нянь с дочерью могли благополучно добраться до столицы, мы бы, невзирая на пересуды, признали их. Но я боюсь за дальнюю дорогу. В письме сказано, что девочка А Вэй с детства хворая, последние годы жила в поместье, поддерживая в себе жизнь. Если в пути растрясётся и повредит себе здоровье — как тогда А Нянь это перенесёт? Должно быть, после такого бедствия кладовые семьи Юй сильно истощились. Лекарства высшего качества найти трудно. Не лучше ли нам поскорее собрать их и отправить, добавив побольше серебра? С деньгами и лекарствами А Вэй сначала подлечит здоровье, а когда сможет выдержать дальнюю дорогу, тогда и вернётся вместе с А Нянь». Эти доводы были очень разумны. Маркиз Динси вынужден был отложить мысль немедленно забрать их, написал дочери утешительное письмо, приготовил три больших короба с лучшими лекарствами и банковский чек на пять тысяч лян и отправил всё в Шу. Позже он получил подтверждение и решил, что всё в порядке. Хотя больше писем от Лу Нянь не приходило, он не придал этому значения. В конце концов, эта дочь действительно не любила писать: до самой смертельной нужды ни единой весточки не посылала. Так было предыдущие десять с лишним лет, он привык. Кто ж знал, что в Шу доставили лишь одно письмо? А Вэй, наблюдая за сменой выражения на лице маркиза Динси, догадалась, что тут, вероятно, кроется некая история. Она тихо хмыкнула, подняла руку и сначала указала на маркиза Динси: «Родной отец». Затем на Лу Цзюня: «Родной брат». Золотой внук, которого мать только что отпустила, воодушевился и вытянул шею, ожидая, что двоюродная сестра укажет и на него, подобно Лу Нянь. Но эта двоюродная сестра даже не взглянула на него, а направила палец прямо на дедушку по бабушке. «Родной дядя моей родной бабушки, — А Вэй цокнула и покачала головой, стиснув зубы, — ближайшие родственники, кровь от крови, а отправили одно-единственное письмо — и наплевать, жива матушка или нет! На кого нельзя положиться — на того и не положись!» Лу Цзюнь невольно перевёл дух. Точь-в-точь! Эта племянница, эта её манера указывать на всех — вылитая Лу Нянь! А дедушка по бабушке, которого вновь нарекли «ненадёжным», помрачнел лицом. И с чего он взял, что внучка из рода Юй хочет уладить дело? Этот ребёнок, видно, в костях такая же упрямая, как и Лу Нянь. Ошибся! Но хоть лицо и нехорошо, а справедливость надо восстановить. «Если мне не изменяет память, среди лекарств, отправленных тогда в Шу, были и два старых женьшеня, добавленных нашей семьёй Бай, не так ли?» — спросил дедушка. «Вы хотите сказать, дедушка, что из столицы в Шу что-то посылали? — А Вэй приподняла бровь, всем видом показывая, что только сейчас узнаёт о недоразумении. — Значит, матушка почти угадала». Видя, что её выражение смягчилось, бабушка спросила: «А что твоя матушка говорила?» А Вэй ответила: «Матушка говорила, что разлад между нею и родными только из-за смерти бабушки. Все говорят, что бабушка умерла от того, что после рождения дяди здоровье её пошатнулось и жизненные силы иссякли. Но матушка считает, что у этого была иная причина, поэтому у неё были разногласия с домашними. Однако всё же мы кровные родственники. Кроме этого дела, никаких других разногласий у нас нет. Она написала письмо с мольбой о помощи — в столице не могли оставить её умирать. Но в итоге из столицы пришло лишь одно тощее письмо и больше ничего. Матушка от злости выплюнула целый платок крови. Мне жаль было её огорчать, я не хотела ехать в столицу, но она снова и снова твердила: «Наверное, случилась ошибка у тех, кто отправлял», — и говорила, что я непременно должна поправиться и вернуться. Это я оказалась никчёмной — несколько раз болела в дороге, иначе мы бы не чуть не опоздали». После этих слов все замолчали. Смерть госпожи Бай была совершенно ясным делом, ни у кого не вызывала сомнений. Лу Нянь рано лишилась матери, старшие к ней относились с заботой, но ребёнок был упрямый, невыносимый, перевернул весь дом вверх дном, и вся жалость постепенно сменилась раздражением. Но чтобы кто-то спокойно смотрел, как Лу Нянь с дочерью гибнут в Шу, — такого бессердечия в их роду не было. А слова, которые Лу Нянь сказала дочери от чистого сердца, доказывали, что эта упрямица тридцати лет от роду в душе всё понимает, не глуха к добру и знает, что к чему. Конечно, подумать об «ошибке» можно, но то, что помощи не оказали, — факт; если поставить себя на её место, то это было тяжело и мучительно. Неудивительно, что Лу Нянь, как только вернулась, начала искать повод и бесноваться. Нельзя же винить её целиком и полностью! Дедушка, который хотел бы быть «надёжнее», заявил: «Эти годы вы с дочерью настрадались. Если бы я знал, что те два женьшеня надо было послать в Шу через кого-то другого, а не так, что они пропали в дороге, — ведь это было бы драгоценное лекарство, спасающее жизнь!» А Вэй вслух поблагодарила и повернулась к госпоже Сан: «Тётя по дяде, а не знаете, сколько всего было отправлено тогда?» Госпожа Сан не стала утаивать: «Банковский чек на пять тысяч лян, три короба с лекарствами. Конкретный список сохранился. Я велю кому-нибудь найти. Такая уйма серебра и вещей ни с того ни с сего пропала в дороге — надо непременно тщательно расследовать». Тогда она сама занималась этим делом. Если его не прояснить — свекор ли, муж, дедушка по бабушке или гости на церемонии — подумают на неё. Она не взяла ни одного ляна, ни единого лекарства, ей нечего бояться проверки; лучше всё прояснить. «Вы правы, надо расследовать тщательно, чтобы зря человека не обвинить, но и жадного не оставить безнаказанным. Всё должно быть основано на неопровержимых уликах», — А Вэй не стала углубляться. Поднять шум из-за печенья с османтусом они и не думали о деньгах и лекарствах — это была неожиданная удача. Раз уж ниточка появилась, потом можно слой за слоем её распутывать, и только когда улики сойдутся, нанести решающий удар. Без достаточных доказательств начинать — только себе во вред, как в детстве Лу Нянь. Они обе вернулись в столицу, и больше не будут глотать такие обиды молча. Затем А Вэй скривила губы с обиженным видом: «Мне просто жаль матушку — целый платок крови выплюнула…» Маркизу Динси стало ещё жальче, и он велел госпоже Сан: «Скорее вели приготовить сад, пусть мать с дочерью поселятся там. Чего не хватает — добавь». Лу Нянь, всё это время не открывавшая глаз и «спавшая», приподняла веки: «Я буду жить в саду Весеннего Сияния». Госпожа Сан внутренне удивилась. Сад Весеннего Сияния был главным двором, где раньше жила её свекровь госпожа Бай. После того как госпожа Цэнь вошла в дом, она поселилась в другом месте, поэтому этот двор все эти годы пустовал. Но пусть даже пустовал — это всё же главный двор резиденции. Никогда не слышала, чтобы какая-нибудь вернувшаяся замужняя дочь жила в главном дворе. Родители живы, брат жив. Это не по правилам. Маркиз Динси был всё ещё под впечатлением от «целого платка крови», ему было не до правил и приличий, и он без лишних слов согласился: «Так готовь сад Весеннего Сияния».