Глава 5. Лекарства поддерживают жизнь, а память — душу

Госпожа Сан подозвала свою верную няню и велела ей пойти с людьми приготовить всё. Няня выглядела озадаченной. Госпожа Сан тихо сказала: «Отец разрешил, мы просто исполним». Услышав это, няня подумала: и то верно: госпожа потребовала, маркиз кивнул, а если у кого-то потом будут возражения — пусть сами и разбираются, хоть весь дом перевернут — это уже не их дело. Жене наследника нечего в это вмешиваться. В конце концов, всего-то и надо, что убрать двор. Работы — это всё же лучше, чем препирательства. Да и не её, няни-распорядительницы, силы это будут. Глаза Лу Нянь снова закрылись — вид у неё был совершенно измученный. А Вэй присела на корточки, поправляя на ней тонкое одеяло и в то же время незаметно оглядывая выражения лиц людей во дворе. Они нарочно приехали в день поминовения — у них была цель, и сад Весеннего Сияния был одной из задач. Лу Нянь никогда не верила, что её родная мать умерла случайно, но, к сожалению, улик не было. Не нашли тогда — как найти тридцать лет спустя? Но если в этой резиденции ещё где-то и могли сохраниться хоть какие-то улики, то вероятнее всего — в саду Весеннего Сияния. Кроме того, человеческая память — удивительная штука. Лу Нянь говорила: на пустом месте ничего не вспомнишь, но если жить там, каждый день открывать глаза и видеть знакомые стены, балки, столбы — может быть, однажды она вдруг осенит и вспомнит, что случилось до того, как мать «умерла от болезни». В худшем случае — это хотя бы память. А Вэй легонько сжала руку Лу Нянь. Хотя Лу Нянь сейчас действовала целенаправленно и разумно, только А Вэй и няня Вэнь знали, что её безумие затаилось в костях. Женщина, которая выгорела, отчаялась, сдалась, а потом, стиснув зубы, поднялась из кровавой лужи — в душе она давно безумна. Лу Нянь сохраняет ясность рассудка только ради рано умершей дочери и ради кровной мести за родную мать. А Вэй заняла место Юй Жувэй, чтобы успокаивать душу Лу Нянь, но в этом мире никто не может заменить госпожу Бай тридцатилетней давности. Осталась только память. И этот сад Весеннего Сияния. Лекарства поддерживают жизнь, а память — душу. Но сад Весеннего Сияния — главный двор; просто так его не выпросить. Чтобы там поселиться, надо было захватить его сразу же, как только вернулись в резиденцию. Если бы они уже устроились в другом саду, а потом захотели бы переехать — это было бы и вполовину труднее. Поэтому лучше было сделать так: растрогать маркиза Динси, чтобы он при всех согласился, и все бы слышали. А Вэй задумалась, подняла голову и взглянула на няню Вэнь. Увидев, что лицо няни Вэнь выражает некоторое недоумение и странность, А Вэй приглушённо спросила: «Что случилось?» Взгляд няни Вэнь по-прежнему был устремлён на гостей: «Ничего, барышня, сперва займитесь тем, что перед глазами». Госпожа и служанка перешёптывались; Лу Цзюнь видел это и тоже посмотрел в ту сторону, куда смотрела няня Вэнь. Жертвоприношение приостановили, гостям было больше нечем заняться, они сбились в кучки и разговаривали. О чём? Само собой, о распрях двух поколений — мачехи и падчерицы, потом о семье Юй, которую можно считать истреблённой, не забывая и о том, в чей же карман попали «пять тысяч лян» и три короба с лекарствами. Даже гости, дорожившие своим положением, не могли удержаться от пересудов, а уж слуги разных домов за воротами, наверное, и вовсе не стеснялись в выражениях и судачили вовсю? Когда эти гости и свойственники разъедутся по домам, все эти истории в резиденции маркиза Динси снова станут пищей для пересудов за чаем. От одного этого воображения лицо Лу Цзюня залилось краской стыда, а затылок покрылся потом. Позор! Сущий позор! Достав платок и вытерев лоб, Лу Цзюнь сказал маркизу Динси: «Отец, темнеет, сейчас, видно, пойдёт дождь». В дождь ходить неудобно — надо поскорее закончить дела и разослать гостей, что пришли глазеть! Если у Лу Нянь есть какие-то претензии — пусть уж дома, за закрытыми дверями, потихоньку разбираются. Нечего позориться на людях. Маркиз Динси спросил: «Печенье ещё не купили?» Лу Цзюнь мысленно обругал управляющего за нерасторопность: купить печенье и то копается. Но ждать без дела не хотелось, и он снова принялся уговаривать А Вэй. Племянницу хоть и трудно уговорить, но с ней легче договориться, чем со старшей сестрой. «Уже ветер поднялся. Если не поторопиться, пойдёт дождь — будет неудобно». А Вэй притворилась непонимающей: «Дождь? А разве навес не от дождя? Дядюшка, тётушка по дяде устроили всё надёжно: навес достаточно велик, все родственники и друзья поместятся, не промокнут». Лу Цзюнь: … Винить можно кого угодно, но только не жену за то, что она сделала навес слишком большим. «Не в том дело…» — Лу Цзюнь хотел что-то возразить, но не успел придумать подходящих слов, как заметил, что Лу Нянь, неизвестно когда открыв глаза, пристально смотрит на него ледяным взглядом. Он испуганно вздрогнул: «Ты пугаешь меня, что ли?» Лу Нянь спросила: «Ты боишься, что навес рухнет?» «Не говори ерунды! — Лу Цзюнь поперхнулся от злости. — С чего бы хорошему навесу рухнуть? Ты почтительная дочь — не смей проклинать!» Лу Нянь, однако, ничуть не смутилась от дурного предзнаменования: «Я такое видела. В семье Юй, когда хоронили, навесы падали несколько раз. И что удивительно: как бы ни падали, никогда не задевали ни жертвенный стол, ни поминальные таблички — рушилось только то место, где стояли живые люди. Одна женщина из третьей ветви рода Юй, наложница двоюродного деда А Вэй по отцу, — её убило упавшим шестом и каркасом. О странных смертях в семье Юй я могу рассказывать целый день». Лицо Лу Цзюня, только что красное от стыда, стало попеременно то зелёным, то белым. Разве это человеческие речи? Он и раньше знал, что Лу Нянь невыносима, но теперь она превзошла саму себя. «Печенье с османтусом привезли, печенье с османтусом купили!» Управляющий Лю вбежал, держа коробку со сладостями, и спас Лу Цзюня из огня и воды. Лу Цзюнь взял коробку, открыл её — печенье с османтусом лежало ровно, не разбитое, и с облегчением вздохнул. Глухо спросил Лу Нянь: «Какую тарелку заменить?» Лу Нянь указала: «А Вэй, убери финиковое печенье». Для жертвенных подношений все тарелки были из одного комплекта, нельзя ставить что попало. Госпожа Сан, видя это, велела няне подать палочки для еды, чтобы мать с дочерью сами всё переложили — хорошо или плохо, но не на кого будет свалить. А Вэй взяла, сначала выложила финиковое печенье, а затем аккуратно расставила печенье с османтусом. Рука у неё была очень твёрдая: она переставила тарелку, но не повредила ни одной корочки. Когда тарелка снова оказалась на жертвенном столе, Лу Цзюнь спросил: «Теперь довольна? Можешь зажечь благовония?» Лу Нянь откинула тонкое одеяло и медленно поднялась. Няня Вэнь хотела было убрать парадное кресло, но управляющий Лю, проворный на руку, схватил его и мигом унёс — как бы госпожа со своей свитой не придумали что-нибудь ещё. Монахи начали читать сутры, продолжая прерванный обряд. Ветер усилился, незаметно начали падать капли дождя, с шумом ударяя по навесу. Лу Цзюнь, возглавляя всех почтительных сыновей и достойных внуков, уже собрался опуститься на колени, но заметил, что Лу Нянь не двигается, и бросил на неё несколько взглядов. Лу Нянь сказала: «Я вознесу благовония отдельно, скажу матери несколько слов». Лу Цзюнь был не против: лишь бы Лу Нянь не устраивала новых скандалов, пусть говорит с матерью хоть несколько дней подряд. Лу Нянь не торопилась, поэтому Лу Цзюнь действовал по правилам: сначала их семья кланялась, потом свойственники совершали жертвоприношения, затем друзья выказывали почтение. Во дворе было многолюдно, но не беспорядочно, всё шло чинно. Лу Цзюнь смотрел и чувствовал облегчение. Вот именно. Если бы не ворвалась Лу Нянь, сегодня всё шло бы так же гладко и упорядоченно. Наконец он уступил место перед жертвенным столом Лу Нянь. А Вэй подошла, взяла благовония и зажгла их. Бах — Сзади внезапно раздался оглушительный грохот, а затем треск и грохот, перемежающиеся возгласами «ай-яй» и испуганными вскриками. Это рухнул навес.