Глава 14. Матушка, спасите меня!

Вцепившись в столб, Лу Чжи, который не мог ни войти, ни выйти, крепко зажмурился — он не смел смотреть в глаза Генералу. Но даже не видя, он слышал. Петушиный крик был пронзительным, полным негодования и ярости, душераздирающим — от него кожа на голове шла дыбом. Лу Чжи даже шею втянул и завопил: «Почему вы её до сих пор не оттащили!» Двое управляющих так расстроились, что лица у них были ещё кислее, чем у Лу Чжи. Дело не в том, что они были не способны — но как им, слугам-мужчинам, оттаскивать двоюродную барышню? Как бы дерзко и несдержанно ни вела себя барышня, она всё же девушка — оттаскивать и удерживать её могут только няньки и служанки. Один из управляющих был тем самым управляющим Лю, который в день жертвоприношения вводил мать с дочерью в резиденцию. Сейчас он держал в руке фонарь и дрожащим, чуть не плачущим голосом говорил: «Двоюродная барышня, опустите вы сначала петуха, говорите что хотите, не спеша. Посмотрите, какой он свирепый…» Увещевания были от всего сердца, но на ситуацию не влияли. К счастью, он был довольно сообразителен. Увидев, что слуга Лу Чжи по имени А Дан, услышав шум, прибежал спасать хозяина, управляющий Лю не дал этому горячему юнцу схлестнуться с двоюродной барышней, а указал ему путь: «Зови людей! Зови госпожу наследника!» А Дан развернулся и пошёл, через два шага вылетел за ворота и чуть не столкнулся лоб в лоб с быстро шагавшим человеком. Он поднял голову, увидел, что это няня Вэнь, и не решился полагаться на неё, а молча побежал дальше, во внутренние покои. Увидев няню Вэнь, управляющий Лю тоже внутренне содрогнулся. Рассчитывать, что няня двоюродной барышни оттащит свою барышню? Лучше уж надеяться, что петух сам себя спасёт! Но видимость надо было соблюдать, и управляющий Лю поспешно обратился за помощью: «Няня, уговорите вашу барышню! Нельзя же так скандалить!» Няня Вэнь не ответила, подошла к середине двора и поставила принесённый на спине деревянный сундучок. Если бы Лу Цзюнь был здесь, он непременно узнал бы этот сундучок — тот самый, в котором А Вэй держала ножи. По бокам у него были кольца, чтобы его можно было нести, а сейчас на них закрепили ремень, чтобы удобнее было нести на спине. Незадолго до этого повозка сначала подъехала к Северным воротам резиденции маркиза, няня Вэнь вышла и направилась прямо в сад Весеннего Сияния за сундучком. А Вэй тем временем вошла через южные главные ворота и с чёрным петухом в руках направилась к кабинету Лу Чжи. Встретились они как раз сейчас. Няня Вэнь открыла сундучок и достала один из свёртков. Когда из ткани блеснуло острое лезвие, управляющий Лю испуганно закричал: «Ай-яй-яй! Нельзя нож! Нельзя нож!» Другой управляющий тоже перепугался; он не смел трогать двоюродную барышню, но мог попытаться преградить путь няне. Набравшись смелости, он загородил дорогу: «Нельзя! Ни в коем случае нельзя!» Няня Вэнь ни на кого не обращала внимания и протянула тот длинный тонкий нож А Вэй. Лу Чжи, услышав слово «нож», инстинктивно открыл глаза. Перед ним стояла двоюродная сестра: в левой руке нож с холодным серебряным блеском, в правой — петух с пронзительным криком, а лицо её ничего не выражало, холодный взгляд, казалось, смотрел на мертвеца. «Привидение! — невольно закричал Лу Чжи. — Ты одержима! Ты перебила всю свою семью Юй, а теперь вернулась нас губить! Убирайся вон, вы обе убирайтесь обратно в Шу!» Но как бы он ни кричал, петушиная голова и лезвие по-прежнему торчали у него перед лицом, ни на шаг не отступая. А Вэй заговорила, голос её был твёрже, чем руки: «Этот чёрный петух — каков он на ринге? Внушает ли страх?» Лу Чжи, разумеется, не мог ответить. Он снова зажмурился, изо всех сил вцепившись в столб, и угрюмо проговорил: «Погоди! Вот придёт моя мать, и тебе конец!» Госпожа Сан прибыла почти бегом. В тот вечер Лу Цзюнь выпил лишнего и никак не мог заткнуться, всё повторяя о былых обидах между ним и старшей сестрой. Госпожа Сан рассеянно слушала, ожидая, пока муж протрезвеет. Откуда ж ей было знать, что муж ещё не протрезвеет, а ей уже доложили: слуга Лу Чжи прибежал к внутренним воротам с вестью, что двоюродная барышня устроила скандал в кабинете. Госпожа Сан с облегчением оставила пьяного мужа, но когда она подошла к переднему двору и увидела перепуганного А Дана, в душе у неё зародилось нехорошее предчувствие. Она не знала, что А Дан таил в душе вину из-за «петушиных боёв старшего господина», и решила, что А Вэй с Лу Чжи просто сильно повздорили. Подобрав юбки, она побежала к кабинету. Она заранее знала, что после возвращения старшей золовки с дочерью в доме будет неспокойно, но полагала, что эти неспокойствия не коснутся её лично. К тому же за прошедшие десять с лишним дней в саду Весеннего Сияния не было ни ссор, ни криков, а если они и обращались с каким-то делом, то всё было обоснованно и можно было договориться. Поэтому госпожа Сан не была настороже. Откуда ж ей было знать, что скандал грянет внезапно и ударит по Лу Чжи! А Лу Чжи был по натуре простодушным и покладистым — ну с кем он мог справиться? Пока она бежала, у неё перехватило дыхание, а когда она увидела, что сын вжался в столб, а А Вэй ещё и нож держит, у неё чуть дух не прервался: «Ты…» Няня Яо, которая едва поспевала за ней, тоже не успела отдышаться и, не мешкая, попыталась оттащить А Вэй: «Нож, нож — он не знает глаз. Двоюродная барышня, мы, мы всё спокойно обсудим…» Всё же опасаясь ножа, няня Яо не решилась действовать силой. А Вэй снова сильно сжала петуха правой рукой. Кудах! Резкий пронзительный крик прорезал воздух, напугав не только няню Яо, но и госпожу Сан. Откуда здесь взялся петух? Они поссорились из-за петуха? Только тогда А Вэй заговорила и задала всё тот же вопрос: «Скажи своей матери: нравится тебе смотреть петушиные бои? Внушает ли этот петух страх?» Няня Яо резко повернула голову к госпоже Сан: маленький господин — и петушиные бои? Госпожа Сан тоже была потрясена, в голове у неё зашумело: «А Чжи?» «Матушка, она сумасшедшая! Спасите меня, матушка, спасите!» — увидев, что пришла поддержка, Лу Чжи воспрянул духом и принялся громко рыдать и кричать. У госпожи Сан сердце разрывалось от жалости. Насчёт петушиных боёв ещё не было ясно, но сын кричал о помощи — ни одна мать не останется равнодушной. «А Вэй, — поспешно, но стараясь сдерживать голос, принялась уговаривать госпожа Сан, — опусти сначала нож, мы всё спокойно обсудим. Если... если А Чжи и вправду ходит на петушиные бои, я это так не оставлю. Мы спокойно поговорим». А Вэй по-прежнему не сводила глаз с Лу Чжи и не смотрела на госпожу Сан, но, услышав её слова, почувствовала горечь. Даже в таком однобоком положении госпожа Сан старалась сдерживаться и «рассуждать по-хорошему». Как человек, как мать — она держалась достойно. «У тебя замечательная мать, — А Вэй смотрела прямо на Лу Чжи. — Ты зовёшь её спасать тебя, так скажи ей ясно: ходил ты смотреть петушиные бои или нет? Играл ли ты в Генеральском квартале на деньги?» Лу Чжи не мог ответить. Чёрного петуха сжимали за крылья, а его самого словно схватили за горло. Он увидел, что у А Вэй покраснели глаза, и это напомнило ему тех зрителей в Генеральском квартале, у которых глаза тоже краснели, когда им не терпелось увидеть кровь. Чем больше он думал, тем сильнее пугался, и, цепляясь за столб, сползал всё ниже: «Матушка, прогони её! Прогони её скорее!» «Ну пожалуйста, А Вэй, я тебя умоляю, — со слезами на глазах уговаривала госпожа Сан, не решаясь схватить А Вэй за руку — боялась и ножа, и того, что петух начнёт биться, — мы с ним спокойно поговорим, хорошо?» «Спокойно поговорим?» Резкий голос раздался от входа во двор. Госпожа Сан обернулась. Вошедшая не держала фонаря; на ней был длинный, почти до земли, тёмно-синий халат. Из темноты она вышла на свет, и её яркие, выразительные черты лица бросились в глаза. Это была Лу Нянь. Лу Нянь бросила взгляд на Лу Чжи, скорчившегося у столба, и тихо выругалась: «Ничтожество!» Затем она больше не обращала внимания на противостояние А Вэй с Лу Чжи, а повернулась к госпоже Сан: «Он только и знает, что звать на помощь, но не смеет отрицать, кричал полдня — и ни разу не признал своей вины». У госпожи Сан, сдерживавшей слёзы, они мгновенно потекли: «Я знаю, я знаю, что это он виноват, не А Вэй его оговаривает, но нельзя ли поговорить спокойно, не хватаясь за нож…» «Невестка, — Лу Нянь скрестила руки на груди и произнесла раздельно, по слогам, — если ты скажешь ещё хоть слово в его защиту, я уведу А Вэй и больше никогда не буду вмешиваться в его петушиные бои и игру в кости. Сама будешь воспитывать — сама и узнаешь, сможешь или нет».