Глава 15. Давай, режь петуха

Госпожа Сан пошатнулась. Няня Яо проворно подхватила её, но не посмела ничего советовать. Потому что она понимала, какой смысл скрывался в словах госпожи. Воспитывать ребёнка — это не просто за провинность наказать, за заслугу похвалить. Но есть одно правило: красное и белое лицо [оперные роли, хороший и плохой полицейский] ни в коем случае не должны начинать мериться силами при ребёнке. Госпожа наследника, конечно, могла бы парой фраз прогнать госпожу и двоюродную барышню, но что потом — снова взяться за воспитание старшего господина? Няня Яо взглянула на скорчившегося Лу Чжи и подумала про себя: «Трудно». Методы двоюродной барышни были резковаты, но причина была — она хотела как лучше для старшего господина. И госпожа наследника, надо думать, это понимала. Госпожа Сан и вправду понимала. Как управляющая домом, она имела в подчинении много людей и могла играть любую роль — и строгую, и мягкую. С кем-то другим — если не получается воспитать, можно кликнуть торговца и продать с глаз долой. Но если не получается воспитать собственного сына — не продавать же его? В двенадцать лет петушиные бои и игра в кости, а в двадцать — что? У неё всего один сын! Чем больше госпожа Сан думала, тем печальнее становилось у неё на душе, и сердце её черствело от каждого «матушка, спаси» и «сумасшедшая, убирайся в Шу». Старшая золовка была права. Он ни разу не признал своей вины — без строгого наказания не обойтись. Крепко сжав кулаки, госпожа Сан глубоко вздохнула и сурово спросила: «Ты ходил на петушиные бои и играл на деньги? Отвечай!» Лу Чжи опешил: «Я…» Он никак не ожидал, что мать, явившаяся спасать, не только не спасёт его, но ещё и поможет чужим его отчитывать. Видя, что он уже давно мычит «я» и не может вымолвить больше ни слова, А Вэй кивнула няне Вэнь. Та поняла, подошла, взяла Лу Чжи за ворот и подняла с земли. Лу Чжи никак не мог совладать с силой няни Вэнь и снова оказался лицом к лицу с петушиной головой и остриём ножа. «Внушает ли Генерал Чёрное Перо страх на ринге?» А Вэй спрашивала, но и сама понимала, что растерявшийся Лу Чжи сейчас всё равно ничего внятного не ответит. Она взяла нож в зубы, зажав его губами, а освободившейся рукой резко отогнула петушиную голову назад, прижав её другой рукой, державшей крылья. И, не обращая внимания на отчаянное сопротивление чёрного петуха, в несколько движений выщипала перья с шеи и бросила на землю. Нож снова оказался у неё в руке. А Вэй облизнула губы и сказала: «Ты же любишь, когда перья летят? Давай, режь петуха». Лу Чжи было уже перестал вырываться — всё равно не пересилить, да и помощи неоткуда ждать, — но когда он услышал, что А Вэй собирается резать петуха, глаза его расширились от ужаса, он отшатнулся и закричал: «Сумасшедшая!» Он так и знал, что этой сумасшедшей нужна кровь! И кровь уже была. Нарочно или нечаянно, но А Вэй порезала губу о лезвие — выступили капельки крови, она облизнулась, и полгубы окрасилось в красный цвет. Лу Чжи вдруг вспомнил про людоедок-оборотней из книг о нечисти. «Чудовище!» — он забился сильнее, чем петух перед смертью. Но за его спиной была неподвижная, как гора, няня Вэнь — разве такой хлипкий мальчишка мог с ней совладать? Лу Чжи оставалось только смотреть, как А Вэй суёт нож ему в руку. Именно что суёт — он чувствовал, как ладонь касается рукояти, но вся его рука по-прежнему была под контролем А Вэй, и как двигать, как действовать — он решал не сам. А тот чёрный петух, который на ринге казался таким сильнокрылым, совершенно не мог вырваться из рук А Вэй и не мог больше громко кричать. Он мог только, подставив горло, беспомощно дрыгать давно связанными лапами — и всё. А Вэй напрягла пальцы, заставила Лу Чжи поднести нож к горлу чёрного петуха. «Правильно, режь поперёк, — А Вэй не стала резать сразу, а только провела ножом туда-сюда. — Нужно приложить силу. Если не додавишь и не перережешь горло, петух умрёт не сразу; отпустишь — он будет метаться по полу с открытой кровоточащей раной на шее, и биться, и истекать кровью. Ты видел, как он сражался с другими петухами, знаешь, какой он сильный. У этих бойцовых петухов жизнь крепкая, перед смертью они очень живучи, и мы все вряд ли сможем за ним угнаться. Тогда твой кабинет — и внутри, и снаружи — будет весь в петушиной крови. Поэтому надо резать по-настоящему, сразу перерезать горло, чтобы он не мучился. Ты так любишь этого чёрного петуха — наверное, не захочешь смотреть, как он бьётся в предсмертных судорогах? Так прикончи его быстро!» Лу Чжи громко зарыдал. Да как же это он не хочет дать Чёрному петуху быстрой смерти? Это сумасшедшее чудовище не даёт быстрой смерти ему самому! Когда лезвие наконец приложило силу и перерезало петушиное горло, и хлынула кровь, Лу Чжи обмяк и сполз на землю. Няня Вэнь не отпустила его, всё так же держала. Лу Нянь тем временем сходила в кабинет Лу Чжи и вынесла оттуда подставку для кистей. Эта подставка была старой вещью в доме, не какой-то особо ценной — обычная, из простой керамики, без узоров, дешёвая. Но когда Лу Цзюнь в детстве начал учиться писать, он пользовался именно ей. Видимо, она перешла по наследству к сыну. Вместе с ней, похоже, перешла по наследству и бездарность. Лу Нянь с отвращением вылила из подставки воду, сполоснула, вытерла и вынесла А Вэй. «Не будем тратить свежую петушиную кровь зря. Я помню, А Цзюнь любит кровяную колбасу, — Лу Нянь скривила губы. — Пусть попробует сыновней почтительности своего драгоценного сына». А Вэй вытащила нож из руки Лу Чжи и сунула ему подставку: «Держи хорошенько». У Лу Чжи руки ослабли, но он всё же взял подставку и смотрел, как А Вэй подносит к ней петушиную шею и кровь течёт внутрь. Чёрный петух уже доживал последние мгновения. Даже когда его перестали держать за крылья, он уже не мог бороться, только слабо вздрагивал. Лапы его беспомощно шевелились в воздухе, словно пытаясь за что-то ухватиться, но сил уже не было. Лу Чжи воочию видел, как жизнь покидала Чёрного, а кровь капала всё реже и реже. Невольно его мысли снова наполнились тем, как божественный Чёрный петух сошёл с небес — таким величественным. Эти хлопающие крылья, сильные лапы — по сравнению с тем, что он видел сейчас, прошло всего полдня, а разница между жизнью и смертью была огромной. А убийца… Чем больше Лу Чжи думал, тем сильнее колотилось у него сердце. Он больше не выл, но слёзы хлестали сильнее, чем петушиная кровь, и всё лицо у него промокло от плача. А Вэй взяла петуха за ноги, перевернула его вверх тормашками, чтобы дать стечь остаткам крови. Окинув взглядом всех во дворе, она сказала управляющему Лю: «Принеси ведро горячей воды». Управляющий Лю уже онемел. Говорят: зарежь петуха — припугни обезьяну. Сейчас петух мёртв, а обезьяна… Обезьяна — это, должно быть, старший господин, а он, старый Лю, не знает, можно ли считать его одним из обезьяньих внуков, но шея у него болит и зубы тоже. Внезапно вызванный, управляющий Лю растерялся: «Го-горячей воды?» «Разве петуха не ощипывают?» — спросила А Вэй. Управляющего Лю словно током ударило, он вытер холодный пот со лба: «Да, вы правы». Ответив, он уже не стал ждать разрешения госпожи Сан и на дрожащих ногах пошёл. Услышав это, Лу Чжи от злости и плача икнул: «Мало того, что ты у меня в кабинете петуха режешь, ты ещё и ощипывать собираешься?» А Вэй цокнула и заметила: «Собирай-ка получше, свои слезы тоже в петушиную кровь цеди — мне меньше соли добавлять придётся». Лу Чжи увлекался только петушиными боями, а о прочем, что с петухами связано, знал очень мало. Он понятия не имел, сколько нужно соли на петушиную кровь, но после таких слов А Вэй у него даже слёзы перестали течь.