Глава 16. Безумие, переданное по наследству

Немного погодя Лу Чжи пришёл в себя и хотел уже плюнуть — будь что будет, — но няня Вэнь не отходила от него ни на шаг и стояла чуть сзади сбоку. Эта её аура — железный архат — наводила на Лу Чжи такой страх, что он несколько раз порывался что-то сделать и каждый раз колебался. Не тягаться ему с этой старухой, да ещё и с сумасшедшей двоюродной сестрой с ножом. А что до матери… Мать выбилась из сил, опиралась на няню Яо и, казалось, вот-вот упадёт. Управляющий Лю, которому дали поручение, вернулся белый как полотно. Не всякому можно смотреть на такое представление у старшего господина — а особенно нельзя, чтобы его разболтал сам управляющий. Поэтому он не решился привлекать других и сам сбегал два раза: принёс два ведра горячей воды, а ещё большой деревянный таз и маленькую скамеечку. Когда двоюродная барышня села на скамеечку, управляющий Лю вылил большую часть ведра в таз. Поднялся пар, и уже издохшего чёрного петуха окунули в воду. Сделав всё, что мог, управляющий Лю перевёл дух, но тут же снова нахмурился в недоумении. Двоюродная барышня ощипывала перья с поразительной ловкостью. Он, конечно, слышал, что барышня немного умеет готовить, но считал это просто увлечением: ну, может, умеет на пару-тройку блюд, знает кое-какие истории о разных кушаньях — не больше, чем другие благородные девицы умеют составлять ароматы или выращивать цветы. Ведь тот, кто составляет ароматы, не станет собственноручно рубить деревья, а тот, кто растит цветы, не станет сам удобрять землю. Но по тому, как барышня управлялась с петухом, было видно — она ощипала не один десяток, не то что не сотню, иначе такой сноровки не наработать. Это было настоящее умение! А не показная красивая поза. А Вэй, не останавливаясь, рассказывала Лу Чжи «историю». «Знаешь, сколько петухов я перечистила? Когда в семье Юй только начались несчастья, на кухне было много поварих, всё необходимое для жертвоприношений они готовили. Потом людей умирало всё больше, становилось всё страшнее, и не то что поварихи — нанять со стороны, чтобы петуха зарезали, и то боялись скверны. Только арендаторы из нашего поместья ещё кое-как работали, скрепя сердце. Оставшимся в живых членам семьи Юй нужно было поправлять здоровье, для умерших — справлять седьмины и годовщины, и поминать их. Придут гости или нет — неважно, и уж тем более неважно, придут ли гости с того света или с этого, но поминальные столы всё равно накрывай, нельзя ударить в грязь лицом. Я тогда жила в поместье: сначала смотрела, как арендаторы режут петухов, потом сама стала резать — и уже не знала, чьи это петухи и кому в итоге идут. В древности было выражение «у пруда учились писать — вода в пруду почернела», и тот пруд называли Чернильным. В поместье был пруд — петухов перерезали так много, что петушиная кровь никому была не нужна, всё сливали в пруд, и вода в пруду стала красной. Я называла то место Кровавым прудом». Лу Чжи открыл рот и не знал, верить этому или нет. Он тупо смотрел на подставку в своих руках. Алая петушиная кровь казалась тяжелее тысячи цзиней, руки опускались. Голова у него шла кругом, и он подумал: сначала — Чернильный пруд, теперь — Кровавый, а тут ещё подставка для кистей, полная крови. Да, мать с дочерью — безумие у них одно на двоих, передаётся по наследству! Сумасшедшие! «Я устала». Управляющий Лю, который целиком сосредоточился на ощипывании, вскинул голову и посмотрел на говорившую Лу Нянь. Госпожа стояла, согнувшись, всем видом показывая, что ей нехорошо. Управляющий Лю снова взглянул на няню Вэнь, караулившую Лу Чжи, и вдруг вспомнил день жертвоприношения. Он сунул фонарь другому управляющему, зашёл в дом и вынес два кресла — усадил Лу Нянь и госпожу Сан. Лу Нянь довольно кивнула и приказала: «Сходи в сад Весеннего Сияния, скажи, чтобы маленькую кухню растопили — скоро будем куриный суп варить». Управляющий Лю ушёл на своих двоих. Через некоторое время с чёрного петуха уже ощипали все перья, он был совсем голым. А Вэй встала и начала распоряжаться другим управляющим. У второго управляющего мысли в голове были как кисель; он перестал думать и делал всё, что скажет двоюродная барышня. Вылил из таза воду, смыл прилипшие к стенкам мелкие перья, перевернул таз вверх дном и вымыл дно, потом поставил таз на каменный стол в саду. А Вэй положила сверху петуха и снова взялась за нож. Лу Чжи при виде лезвия вздрагивал; он содрогнулся: «Что ты ещё будешь делать?» «Отделять мясо от костей, — ответила А Вэй. — Отделю всё мясо от костей, чтобы ты на всё про всё насмотрелся». Тем временем управляющий Лю, который только что вернулся от внутренних ворот, у входа в маленький сад столкнулся с несколькими фигурами. Те тоже не держали фонарей, они смутно маячили в темноте, и управляющий Лю чуть не закричал от неожиданности. Когда он пригляделся, сердце у него упало. Одним из них был маркиз Динси. Маркиз стоял, заложив руки за спину, и на его суровом лице отражались и досада, и неловкость, и раздражение, и тревога — целая гамма чувств. Управляющему Лю захотелось взять счёты и пересчитать их. А когда он увидел двух других, сердце его совсем ушло в пятки. Это оказались Чэнчжаоский князь и его слуга. Неважно, зачем князь вдруг пожаловал в такой поздний час, но то, что он увидел эту нелепую сцену с петухом в их семействе, — немудрено, что у маркиза Динси такое лицо. Внутри сада Лу Чжи увидел маркиза Динси, обрадовался и уже открыл рот, чтобы просить помощи. Тук! Остриё ножа вонзилось в дно таза, сверкая серебром. Лу Чжи посмотрел на торчащий нож, потом на таз, который вот-вот должен был треснуть, сглотнул и проглотил обратно «спасите». А Вэй не стала вытаскивать этот нож, а достала из сундучка другой и, используя дно таза как разделочную доску, принялась разделывать петуха. «Сначала отрезаю четыре острия: острия лап, хвоста, крыльев и клюва». Лу Чжи инстинктивно повернул голову, но няня Вэнь поддержала его за голову и повернула обратно, зафиксировав. «Старший господин, — сказала няня Вэнь, улыбаясь, — не всякому доведётся стоять рядом и смотреть на такое мастерство нашей барышни. Вы стойте хорошо, смотрите внимательно, потом сможете поделиться впечатлениями». Лу Чжи оставалось только смотреть, как А Вэй режет. Самые свирепые когти петуха, самый величественный и красивый хвост с длинными перьями, крылья, взмахом поднимавшие его в воздух, клюв, один укус которого оставлял кровавую дыру, — всё это было срезано ножом. С каждым отрезанным куском сердце Лу Чжи подпрыгивало. «Отделять мясо от костей начинают с лап. Если не убрать кости из лап, то даже после варки петух будет лежать с вытянутыми ногами, как дохлый, — А Вэй полоснула ножом по внутренней стороне лапы, разрезая кожу, и спросила: — Ты когда-нибудь видел дохлого?» Лу Чжи не хотел отвечать, но и закрыть глаза не смел. Эта госпожа с няней твёрдо решили заставить его смотреть — если закроет глаза, силой разомкнут. «Режу, потом обушком ножа нажимаю — так, чтобы отделилась кость, — А Вэй опустила нож, подняла лапу и продолжала: — А потом так выворачиваю — и кость отрывается от того, что выше. Дальше упираюсь ножом, тяну за кожу, дёргаю — и слышу щелчок, вот и вышла». А Вэй показала Лу Чжи: «Если на человека перевести — это твоя берцовая кость». Пока речь шла только об отделении костей от петушиной лапы, это ещё было терпимо, но когда она сравнила с человеком, да ещё с его собственной ногой, Лу Чжи судорожно вздохнул — ему показалось, что его по ноге ударили обухом ножа. Отделив кости от двух лап, А Вэй указала на крылья: «Теперь это твоя рука, предплечье». Лу Чжи вздрогнул, поставил подставку на стол и начал усиленно тереть онемевшую руку. «Теперь режу по шее, перерубаю шейные позвонки, но так, чтобы голова не отделилась. А потом через вот это отверстие — то самое, которым ты его зарезал, — вытаскиваю шейные позвонки». Лу Чжи не выдержал, издал какой-то странный звук и обеими руками схватился за свою шею.