Глава 126. Я не ровня тебе, далеко не ровня

Повозка ехала вдоль длинной улицы. Звуки снаружи доносились сквозь стенки повозки — шумные, оживлённые: голоса спорящих, выкрики торговцев. Постепенно эти звуки стали затихать. Снаружи стало гораздо тише, только слышен был стук колёс по мостовой. И беспокойное сердце госпожи Цэнь по мере этой перемены тоже холодело и угасало, словно в нём открылась рана, и жизненная сила, сам дух жизни, вытекала наружу, понемногу иссякая. В этот миг, сильнее, чем ранее, когда у резиденции великого наставника она видела, как уводят членов семьи Цэнь, госпожа Цэнь ощутила, что её ждёт настоящий конец. Взгляд её упал на Лу Нянь, мутными глазами она смотрела на неё. Она думала, что её захлестнёт волна ненависти, что она будет кипеть от негодования, но, возможно, из-за того, что жизненные силы иссякли, ни одно из этих чувств не могло вырваться наружу. И тогда госпожа Цэнь подумала: умереть так умереть. Она убивала людей — коробка сладостей с добавленными кедровыми орешками, свёрток растолчённой в мелкий порошок ядовитого аниса, лишь пальцами шевельнула — легко, пустяк. И если сегодня Лу Нянь убьёт её, это будет так же легко. Разве можно убить так, чтобы цветы расцвели? С этими мыслями госпожа Цэнь совсем обмякла. Когда повозка остановилась в усадьбе и няня Вэнь потащила её вниз, госпожа Цэнь была в полуживом состоянии, совершенно безразличная. Под навесом крыльца, дрожа, стояла няня Ли. А Вэй окинула её взглядом, та втянула шею и кивнула, и тогда А Вэй тихо сказала Лу Нянь: — Всё готово. Лу Нянь всю дорогу дремала, была сонная, но при этих словах её глаза засияли. — Вот и хорошо, — сказала Лу Нянь. — Не зря я так долго готовилась. За последнее время госпожа Цэнь сильно исхудала — ела и пила не по нраву, после травмы ноги двигалась мало, в усадьбе не ведала, что творится снаружи; за несколько месяцев отощала — не то чтобы кожа да кости, но мяса осталось немного. Крепкая и здоровая няня Вэнь могла удержать её одной рукой. В маленьком дворике, где раньше жила госпожа Цэнь, было очень тихо, кроме безмолвной няни Ли, никого больше. Няня Вэнь силком втащила госпожу Цэнь в дом. Войдя, госпожа Цэнь вдруг заметила, что дом сильно изменился, но не успела она разглядеть, как её уже поволокли через комнаты, кружа голову. Когда её усадили на кан, госпожа Цэнь закрыла глаза, пережидая приступ головокружения, и только тогда огляделась. Действительно, это была та самая комната, где она прожила несколько месяцев. Только внутреннее убранство стало совершенно иным. Раньше оно было пустым, взгляд упирался в дальнюю стену, мебели почти не было. Стоявший посередине стол, изрезанный кинжалом Лу Нянь и не раз перевёрнутый няней Ли, был ветхим и старым. Окна почти не пропускали света, даже днём внутри было сумрачно и неприятно. Балдахин над кроватью — неведомо какого года старьё, обвисшее, много лет не стиранное, пропахшее пылью. А теперь всё переменилось. На окнах наклеили новую бумагу, весеннее послеполуденное солнце лилось внутрь, освещая комнату. Выставили целый гарнитур мебели. На этажерках у стен расставили много книг и безделушек, два больших резных шкафа служили перегородкой между спальней и средней комнатой, на них — диковинные камни, кораллы, курильницы. На подставке для цветов в белой фарфоровой вазе стояли ветки абрикоса в цвету. Стол был почти новым, а на нём в два яруса громоздились составные блюда с закусками, полные всевозможных орехов и цукатов; уставлены они были не изящно, но так, что едва не переполнялись. Когда госпожа Цэнь всё это разглядела, у неё перехватило дыхание. Ещё мгновение назад — полуживая, а в следующее — в её глазах собралась такая ненависть и негодование, что жизненные силы хлынули обратно в тело, переполняя его и вырываясь наружу, будто вскипая. Она в упор смотрела на человека, сидящего за столом. Она знала — это не госпожа Бай, та не стала бы носить столь ярко-красную одежду, этот человек — Лу Нянь. Но, возможно, именно потому, что это была Лу Нянь, гнев госпожи Цэнь стало невозможно сдержать. Лу Нянь видела реакцию госпожи Цэнь, невольно хмыкнула и спросила: — Нравится тебе такое богатство и изобилие? Ты, должно быть, любишь его, раз убила мою мать, которая жила в этом богатстве, заняла её место, как кукушка гнездо? Госпожа Цэнь забилась, мыча. Няня Вэнь подошла и вынула изо рта госпожи Цэнь тряпку. Слюна, копившаяся во рту, лишилась преграды, пересохшее горло не могло её проглотить, и она потекла из уголков рта; госпожа Цэнь выглядела жалкой. Но ей было не до этого — охрипшим голосом, полным яда, она прошипела: — Ты торжествуешь? — Я по доброте — по доброте даю тебе ещё раз ощутить этот мираж, эти цветы на воде, отражение луны. То, что не должно было принадлежать тебе, ты силой отняла на тридцать лет — и то хватит! — Лу Нянь подняла руку, указывая по сторонам, в глазах её закипала ненависть. — Я просто не могу понять — всего лишь какие-то сладости, всего лишь какие-то безделушки, и ты из-за них… Да, ты была небогата, в семье Цэнь тогда ещё не было такой сытой жизни. Ты позавидовала, ты возненавидела, у тебя глаз мелкий, всё для тебя было в диковинку! Но пусть даже в диковинку, пусть даже богатство — разве оно стоит человеческой жизни? Жизнь моей матери оказалось стоит всего лишь как эти побрякушки! Госпожа Цэнь плюнула и выругалась: — Ты родилась госпожой в доме маркиза — что ты понимаешь? Лу Нянь уже хотела что-то сказать, но её занесённую руку удержали. Это была А Вэй. Она сидела рядом, за это время она молча начистила маленькую горку кедровых орешков. Разжав ладонь Лу Нянь, А Вэй положила на неё орешки и улыбнулась. Бурлящие чувства Лу Нянь поневоле утихли. Нежно взглянув на А Вэй, Лу Нянь снова повернулась к ругающейся госпоже Цэнь, и взгляд её стал тяжёлым: — Ты очень хорошо понимаешь, поэтому я и выставила всё это здесь снова. Всё то, чему госпожа Цэнь когда-то безумно завидовала. Лу Нянь доела орешки с ладони, вытерла руки и достала лист бумаги. — Разводное письмо, — сказала Лу Нянь. — Приложи палец. За полкомнаты госпожа Цэнь не могла разглядеть, что написано на бумаге, она только спросила с подозрением: — Разводное письмо? Кто с кем разводится? — Мой отец разводится с тобой, — сказала Лу Нянь. — А что? Не развестись с тобой, что ли, чтобы ты и дальше получала жертвенные благовония рода Лу? — Маркиза нет в столице! — закричала госпожа Цэнь. Она знала об этом. Маркиз Динси по указу государя уехал из столицы — на месяц или на два. «Отозвать маркиза Динси» — это они с дядей обговорили, когда он навещал её в Новый год; и поскольку дядя действительно приложил некоторые усилия, госпожа Цэнь в последнее время сдерживала тревогу и злость, не слишком докучая семье Цэнь. — На каком основании? — прошипела госпожа Цэнь. — На каком основании ты выдаёшь разводное письмо? Это вовсе не воля маркиза. Ты — дочь, слишком много на себя берёшь! — На каком основании? — Лу Нянь, опустив взгляд, смотрела на неё сверху вниз. — На том, что сейчас ты в моих руках, на том, что сейчас моё слово — закон. Что я вынесу — ты примешь, и отец примет. — Плевать мне! — закричала госпожа Цэнь. Лу Нянь, не меняясь в лице, достала кинжал и прижала к столу. Госпожа Цэнь увидела, и у неё затылок свело судорогой — почти мгновенно она вспомнила боль от пронзённого кинжалом бедра, звук, когда остриё вонзилось в столешницу. Лу Нянь, оставив кинжал, больше к нему не прикасалась; она взяла горсть кедровых орешков и принялась чистить, есть один за другим. А Вэй тем временем встала, взяла кинжал, вынула сверкнувшее серебром лезвие и шаг за шагом направилась к госпоже Цэнь. Руки и ноги госпожи Цэнь всё ещё были связаны; сколько она ни мучилась сейчас — как ни бурлили в ней чувства, сил уже почти не осталось. Няня Вэнь по-прежнему действовала осторожно. Сначала она взяла другую верёвку, обмотала ею госпожу Цэнь вместе с тахтой, крепко привязав, и только тогда освободила ей руки. Не успела госпожа Цэнь оправиться от онемения, как няня Вэнь ловким движением вывихнула ей обе руки в плечах. Боль от вывиха заставила госпожу Цэнь взвыть; лоб мгновенно покрылся потом, даже глубоко вздохнуть стало невыносимо трудно. Настолько мучительно, что тот момент, когда А Вэй кинжалом уколола палец до крови, госпожа Цэнь даже не почувствовала. Кровь хлынула из пальца. А Вэй взяла разводное письмо, прижала палец госпожи Цэнь к нему и показала Лу Нянь. Лу Нянь кивнула и снова взглянула на обездвиженную госпожу Цэнь. Та уже и ругаться была не в силах. Зато Лу Нянь была полна желания поговорить — чистила орешки и говорила: — Я человек справедливый — даже перед смертью даю человеку уйти с ясной головой. Как ваша семья Цэнь — твои дядя с тётей, они ушли, понимая всё, потому что перед тем как произвести опись, няня Вэнь заезжала к ним и всё объяснила. С тобой будет так же: хоть «кто сеет ветер, пожнёт бурю», я дам тебе ответ, чтобы вы с теми, кто перед тобой отправился в путь, встретились на дороге в мир иной, и если великий хранитель Цэнь вскочит и задушит тебя, ты будешь знать, в чём дело. — За подтасовку на экзаменах в Управлении усмирения, кажется, давно уже следили, но всё время не везло. — сказала Лу Нянь. — Этим везением стала ты, именно ты, госпожа Цэнь. Ты боялась, что тебя погубит великий хранитель Цэнь, не хотела умирать просто так, и потому написала имя Пэн Лу и число «тридцать», спрятав под подстилкой на кровати. Ты знала, что няня Ли станет искать, и не боялась, что она найдёт, потому что была уверена: по одним лишь этим словам не узнают, куда вести поиски. Но ты ошиблась. Пэн Лу был в списках Управления усмирения, и семья Пэн сразу же всплыла на поверхность. Ты своими руками выдала нам тайны Цэнь Му. Если бы не этот путь, семья Цэнь могла бы продержаться ещё немного. — Скажи-ка, сами себя перемудрили — это про вас, семью Цэнь, — сказала Лу Нянь. — Ты — такая, Цэнь Му — такой же, великий хранитель Цэнь — тоже. Сказав это, Лу Нянь не удержалась, хмыкнула. Госпожа Цэнь же долго не могла прийти в себя. Семья Цэнь по уши увязла в грязи. Она думала, видно, её дядя допустил оплошность, из-за чего всё и покатилось к демонам. Но ей и в голову не приходило, что три слова, написанные ею самой, стали для них смертным приговором. А когда она подумала о причине, по которой написала ту бумагу… Полный яда взгляд устремился на А Вэй, госпожа Цэнь чуть кровью не поперхнулась. Всё из-за этой девчонки! Если бы не то, что Юй Жувэй вскружила ей голову, разве стала бы она писать! Лу Нянь взяла с блюда печенье с османтусом, откусила и принялась медленно жевать: — В прошлую осень во внутреннем саду усадьбы только что собрали свежие османтусы, они хранились до сих пор. С того самого дня, как я решила вернуться в столицу, я думала день и ночь: когда этот день настанет, что я сделаю. Печенья с османтусом не могло не быть. Госпожа Цэнь немного оправилась от нестерпимой муки и прошипела сквозь зубы: — Безумная! — Да, я безумная, — Лу Нянь ничуть не скрывала своего безумия. — А знаешь, как я стала безумной? В тот день, когда умерла моя мать, я была уже готова сойти с ума. Ты, должно быть, очень хорошо помнишь? Ты пришла навестить её, отравить её, и когда ты выказывала заботу о её болезни, ты и была тем самым убийцей, подсыпавшим яд. Чем сильнее ты ей завидовала, тем сильнее ненавидела, ненавидела до того, чтобы разрушить всё, что ей принадлежало, включая меня и А Цзюня. — Больше всего ты должна жалеть о том, что выдала меня замуж в семью Юй. Ты не знала, что творится в семье Юй, — так я тебе скажу: чтобы выжить в семье Юй, нужно либо превратиться в ходячий труп, либо сойти с ума. Если бы ты выдала меня далеко замуж в хорошую семью, где старшие были бы добры, муж заботлив, было много детей, и я бы жила в покое и довольстве, я бы не вернулась. — Но семья Юй не такая. И подобно тому, как ты хотела взять для А Цзюня послушную и сговорчивую жену, а взяла госпожу Сан, — в этом есть некая предопределённость. В семье Юй за несколько лет одно за другим стали случаться несчастья. А почему они все умерли? Потому что я их убила. Кого отравила, кого довела до смерти, кого до смерти перепугала. Лу Нянь говорила очень медленно. Голос её звучал ровно, не так, будто она рассказывала о том, как мстила. Но А Вэй и няня Вэнь знали: сердце Лу Нянь — сплошные раны, из которых сочится кровь и гной. Хорошо, что было много орешков — кедровых и тыквенных семечек; она лущила их руками и не сдирала пальцы до крови. Госпожа Цэнь от изумления не могла вымолвить ни слова. Раньше она поговаривала, что дела в семье Юй странные. Как же могло случиться, что за каких-то несколько лет вся семья, от мала до велика, словно бесноватые, один за другим погибали? А оказалось, за всем этим стоял этот одержимый дух мщения! На столе скорлупа от кедровых орешков и тыквенных семечек наросла маленькими горками. Взгляд Лу Нянь то мерк, то загорался: — Моя свекровь Го, старая карга, была больна той же болезнью, что и ты. У неё мозги были больны, по ночам плохо спала, во сне несла околесицу, и снились ей только убийства да поджоги. Она умерла от страха, потому что то, что ей снилось, слишком походило на то, что происходило потом; она уже не отличала сна от яви и думала, что сама убивала и жгла. Поделом ей! Моя бывшая золовка была ею замучена до смерти, следующая золовка тоже свихнулась, вторая золовка ожесточилась. Она заслужила смерть. И ты тоже. Ты тоже заслужила смерть. Страх запоздало поднялся из глубины души госпожи Цэнь; только сейчас она поняла, что боится смерти. Её недавняя покорность судьбе рассеялась, когда она увидела все перемены в комнате; оставшиеся гнев и негодование снова придали ей силы, а затем были разбиты в пух и прах этим «наступлением» Лу Нянь. Убить — и в самом деле можно так, что цветы расцветут. Жестокая, отчаянно смелая Лу Нянь, вся в крови, вернулась в столицу, а она смотрела на эту безумную убийцу как на ту дикую неотёсанную девочку из прошлого! Прозевала она! Совсем прозевала! Лу Нянь собственноручно растолкла звёздчатый анис, тонкий порошок ссыпала в пиалу. А Вэй сняла с этажерки маленький керамический горшочек, в котором был суп из фениксового мозга. Лу Нянь взяла ложку, залила порошок водой и размешала. Вода была как раз тёплой. Она села на вышитую скамеечку у края тахты. Няня Вэнь разжала госпоже Цэнь рот. Лу Нянь кормила с ложки, няня Вэнь заставляла глотать. Госпожа Цэнь слишком хорошо знала звёздчатый анис; она понимала, как выглядит медленное отравление по нарастающей, как у госпожи Бай, и знала, что будет, если дать такую пиалу с достаточной дозой яда. Перед лицом смерти из мутных глаз госпожи Цэнь покатились слёзы; она не могла говорить, только мычала и плакала. Лу Нянь скормила ей всю пиалу до дна. И вдруг спросила: — Как думаешь, я жестока? Госпожа Цэнь не ответила — да и не могла ответить. Лу Нянь сама покачала головой. С улыбкой, яркой как солнце в огне, с необычным пекучим жаром, Лу Нянь сказала по слогам: — Я не ровня тебе, далеко не ровня. За окном вечерняя заря окрасила небо. Яд звёздчатого аниса действовал стремительно; у госпожи Цэнь начались судороги, изо рта пошла пена. Лу Нянь смотрела на неё, чуть приоткрыв губы, и негромкий напев слетел с её уст — колыбельная из глубины памяти, которую когда-то напевала её мать, — то обрываясь, то возникая снова; она уже не помнила, правильно ли напевает. Когда стемнело, госпожа Цэнь перестала подавать признаки жизни. Няня Вэнь ощупала пульс госпожи Цэнь, убедилась, что та испустила дух, и кивнула А Вэй и Лу Нянь. А Вэй зажгла в комнате масляную лампу. Лу Нянь ещё раз взглянула на госпожу Цэнь, поднялась и пошла к выходу. А Вэй вышла вместе с ней. Здесь оставалась няня Вэнь, она всё приберёт. А Вэй взяла Лу Нянь под руку и мягко спросила: — Не голодна? Лу Нянь отозвалась: — Немного. — Что бы ты хотела съесть? — Каши, — Лу Нянь подумала и сказала: — Когда я маленькой себя плохо чувствовала, мать говорила — каша полезна. Повозка успела въехать в город до закрытия ворот. В саду Весеннего Сияния было светло от огней. А Вэй ушла на кухню варить кашу. Каша требует времени; она выкроила минуту, чтобы заглянуть к Лу Нянь. Та лежала в большом кресле в главной комнате, дыхание ровное — уснула. А Вэй укрыла её одеялом. Лу Нянь словно бы вздрогнула, но глаз не открыла, только неразборчиво позвала: «Мама». А Вэй сразу поняла. В снах Лу Нянь была её родная мать. Там — сад Весеннего Сияния, залитый весенним солнцем; маленькую кроватку вынесли во двор, в ней сидел Лу Цзюнь, которому ещё не исполнилось трёх лет. Госпожа Бай забавляла его погремушкой. Этот барабан смастерил своими руками маркиз Динси; раньше это была игрушка Лу Нянь, а она уже выросла и не играет, а Лу Цзюнь как раз подрос, глазёнки уставились на барабан, заливается смехом. Лу Нянь нарвала несколько веток абрикоса — проворная, она быстро научилась ходить и бегала уже уверенно. Няни сзади осторожно страховали, а Лу Нянь бежала вперёд с ветками, взмокнув от пота. — Мама, посмотри! — протянула она ветки, словно сокровище. — Как красиво! — похвалила госпожа Бай, достала платок вытереть ей пот. Лу Цзюнь потянулся схватить лепесток и сунуть в рот, Лу Нянь в испуге поспешила остановить его. — Нельзя, нельзя! — вытащила его мягкую ладошку изо рта. — Глупенький! Госпожа Бай засмеялась, вслед за ней засмеялись служанки и няни. Все ещё помнили, как сразу после рождения Цзюня Лу Нянь сказала: «Уродливый — не надо; глупый — не надо». Маленький ребёнок, который забывает всё с головы, а такую шутку запомнила чётко. — Чему смеётесь? Так весело? Голос маркиза Динси донёсся со стороны входа во двор. Лу Нянь обернулась на звук, увидела его — глаза засияли, она бросилась к нему с тем же сокровищем: — Мама сказала — красиво. — Да, красиво! — маркиз Динси подхватил её и усадил к себе на плечи. — Цветы красивые, и А Нянь красивая. Красивая Лу Нянь смеялась во весь голос. Она любила кататься на коне. Цветущая ветка была словно хлыст в её руке, она радостно кричала: «Но-о!» Маркиз Динси позволял ей веселиться: — Через два года, когда А Нянь подрастёт, отец возьмёт тебя кататься на настоящей лошади. … Потом госпожа Бай ушла, в усадьбу вошла госпожа Цэнь. Маркиз Динси несколько раз заговаривал об этом, но Лу Нянь винила его, сердилась и ни за что не хотела ехать. Много лет спустя Лу Нянь так и не села на лошадь. Прошло много времени. Лу Нянь проснулась. Она ела горячую кашу, и её скрученный желудок постепенно расслабился. — Хочу покататься на лошади, — неожиданно сказала она А Вэй. — Через несколько дней поедем. А Вэй умела ездить верхом. Лу Нянь — нет. А Вэй не стала говорить ничего такого, что могло бы испортить настроение, она просто кивнула в ответ: — Хорошо!