Глава 128. Я хочу на неё посмотреть, я хочу её обнять

Шэнь Линьюй знал только, что болезнь госпожи Лу — это «истерия». В подробности он не вникал, но видел её раненые пальцы и знал, что маркиз Динси приглашал всех лекарей, каких только мог. Это — душевная болезнь. По сравнению с рваными ранами, кашлем, болью в желудке и прочими внутренними недугами, душевная болезнь не действует так прямолинейно — это тупой нож, от которого трудно уберечься. Говорят, душевную болезнь нужно лечить лекарством для души; все понимают эту истину, но если бы нужное лекарство было так легко найти, разве тянулись бы болезни годами и десятилетиями? — Тень, о которой говорила госпожа Юй, — это госпожа Цэнь? — спросил Шэнь Линьюй. А Вэй села и ответила уклончиво: — Можно и так сказать. Госпожа Цэнь, семья Юй, но самая страшная и навсегда неизбывная тень — это смерть Юй Жувэй. Та тьма остаётся и не рассеивается — можно только покинуть её. Шэнь Линьюй не стал допытываться, а задал другой вопрос: — Есть ли у неё ещё какая-то надежда? Сказав это, он заметил, что рука А Вэй, висевшая вдоль тела, слегка дёрнулась, пальцы сжались, но не сильно, и в следующее мгновение разжались снова. Теперь надежда Лу Нянь — помочь ей выяснить правду о деле с колдовскими куклами. На одно мгновение А Вэй захотела сослаться на то, что «мать была подругами с одной госпожой из семейства Цзинь», но она сжала губы и, натянув едва заметную улыбку, подавила эти слова. Шэнь Линьюй отчётливо видел, что она хотела что-то сказать, но не сказала. Честно говоря, это его не удивило. За всё время знакомства он усвоил главное: госпожа Юй уступчива только с теми, кто может быть ей полезен. Когда полезен был Цэнь Му — ему и вино, и закуски; когда полезен он, Шэнь Линьюй, — она указывает ему идти на восток, а сама направляет на запад. Он прямо и откровенно говорил, что не против, чтобы она им пользовалась. То, что госпожа Юй сейчас сдерживается, явно означает, что она не уверена, насколько удачно его можно использовать. На столе стоял чай, принесённый ранее служкой. Шэнь Линьюй налил А Вэй чашку и пододвинул к ней. Сам поднёс свою чашку к губам, отпил и только тогда неторопливо продолжил: — Простые люди, попадая к чиновнику, чувствуют страх. Стук судейского бруска, удары палкой «убивающей храбрость» — и многие со страху выкладывают всё. Но среди особо опасных преступников мало кто с самого начала охотно сотрудничает. А те, что в Управлении усмирения, — до того как попасть туда, все были из знатных сановничьих родов, у них язык крепче держится. А Вэй подняла на него глаза, пытаясь угадать, к чему он клонит. Шэнь Линьюй продолжил: — В таких обстоятельствах часто начинают с ближнего окружения: спрашивают о родителях, жене, детях, о знакомых на родине. У любого, даже самого одинокого человека, есть нити, которые его держат. Чем больше нитей, тем меньше человек рискует улететь и исчезнуть без следа на ветру. Думаю, с госпожой Лу то же самое. Дочь, отец, младшие братья, дом маркиза Динси — я знаю, что они не равны по важности, но, если быть точным, это тоже нити. Говорят, «пару палочек не переломить», а если нитей много — они крепко держат. Поэтому я и говорю: нужно добавить ещё надежды. Если семьи недостаточно, возможно, помогут старые знакомые. А Вэй поднесла руку к чашке с чаем. Слова «старые знакомые» снова закружились в голове. Если мгновение назад она колебалась, то сейчас вся ощетинилась. Чэнчжаоский князь — человек настолько проницательный, и вдруг заговаривает о «старых знакомых» — неужто он что-то заподозрил? По логике, этого не должно быть. В землях Шу было очень мало тех, кто видел Юй Жувэй, а уж тем более в столице. Они с Юй Жувэй разнились всего на полгода — в возрасте пятнадцати-шестнадцати лет это ровным счётом ничего не значит. Лу Нянь относилась к ней как к родной дочери, и в резиденции маркиза никто не замечал подвоха. Князь даже не видел Лу Нянь — как же он мог определить, что с её личностью что-то не так? С самого начала и до конца дочь, которую привезла с собой Лу Нянь, была лучшим доказательством её личности и самой надёжной защитой. Значит, это был просто добрый совет. В конце концов, его слова про приманку для получения ценных сведений были вполне обоснованны. Они с Лу Нянь точно так же действовали, когда вскрывали чужие души. Только А Вэй была рада, что, столкнувшись с таким проницательным человеком, она вовремя прикусила язык и не стала говорить про «старых знакомых». В деле о свержении великого хранителя Цэня князь помог ей, потому что их интересы совпали. Но дело о колдовских куклах… Она не была уверена, что думает князь. Одна лишь забота и симпатия не могут переломить ситуацию, когда в государственных делах их пути расходятся. Подумав об этом, А Вэй опустила глаза, допила чай и сказала со вздохом: — У моей матери в девичестве было мало подруг, она не умела ладить с людьми. Она уже больше полугода в столице, и ни одна знатная дама не навещала её. Она с детства была одержима госпожой Цэнь, ей было всё равно на общение и дружбу. Однако слова князя резонны. Я ещё подумаю, поспрашиваю, может быть, и найдётся какая верёвочка, за которую можно привязаться. Шэнь Линьюй кивнул. А Вэй перевела тему: — Что бы князь хотел съесть? — Пусть подадут, что есть на кухне, — Шэнь Линьюй остановил её, когда она собралась встать. — Госпожа Юй так устала, посидите, отдохните. — Постоять у очага — для меня тоже отдых, — возразила А Вэй. Увидев это, Шэнь Линьюй тоже поднялся: — Тогда и я пойду во двор. Пусть этот кабинет остаётся для торговли. Этот обед в итоге готовила не А Вэй. Не успели они открыть дверь, как услышали, что снаружи стучит госпожа Вэн. А Вэй поспешно открыла дверь и с тревогой посмотрела в глубь коридора. Госпожа Вэн сказала: — Госпожа спит неспокойно. А Вэй торопливо кивнула Шэнь Линьюю и быстрым шагом направилась туда. Шэнь Линьюй смотрел, как её фигура скрывается в самой дальней комнате, дверь со скрипом закрылась, и даже с его острым слухом не было слышно ни звука. Спускаясь по лестнице, Шэнь Линьюй невольно усмехнулся. Ему нужно стать полезнее. Тем временем А Вэй села у лежанки и взяла Лу Нянь за руку. Лу Нянь нахмурилась, лоб покрылся испариной, у корней волос выступила влага. А Вэй одной рукой гладила её по тыльной стороне ладони, другой легонько вытирала пот платком и, не заботясь, слышит ли её Лу Нянь в полусне, тихо говорила: — Сейчас приходил князь, спрашивал о вашей болезни. Он сказал: если мало семьи, есть ещё старые знакомые — надо же как-то вас удержать. Мне на одно мгновение захотелось рассказать ему о семье Цзинь, о моей матери, но я сдержалась. Хорошо, что не сказала. Я знаю, со смертью госпожи Цэнь гора с ваших плеч свалилась, но вы ещё подумайте обо мне — меня эта гора всё ещё давит, не вздохнуть. Вы должны мне помочь, вместе разобраться в деле о колдовских куклах… Под этот монотонный говор дыхание Лу Нянь становилось ровнее, она снова заснула крепко. Этот сон продлился до самой темноты. Проснувшись, Лу Нянь чувствовала себя неплохо. Последние дни ей не хотелось ничего с ярким вкусом, А Вэй готовила ей разные каши и закуски. Когда Лу Нянь ушла умываться и причёсываться, няня Вэнь тихо переговорила с А Вэй. — Не так, как в предыдущие разы. Раньше она постепенно угасала, а когда накапливалось до предела — прорывало. А сейчас вроде бы то лучше, то хуже. А Вэй кивнула: — Посмотрим. В конце концов, и обстановка теперь совсем иная. В столице весна вступала в свои права. А Вэй знала, что госпожа Бай любила цветы. Когда-то сад Весеннего Сияния утопал в цветах. Хотя днём они с матерью почти не бывали в резиденции, она всё равно попросила госпожу Сан поставить побольше цветов — расставить их под навесом, у ступеней. В комнатах винного дома «Гуанкэлай» тоже добавили несколько горшков — всё зазеленело, ожило. Госпожа Сан тоже волновалась за здоровье Лу Нянь. Ей было всё равно, как обустроят двор Лу Чи, но в остальной резиденции маркиза запретила вывешивать белое и надевать траурные одежды. Кто посмеет явиться к Лу Нянь в белом и портить ей настроение — она спуску не даст. Лу Цзюнь привык плыть по течению, он боялся, как бы Лу Нянь и впрямь опять не обезумела, и не вмешивался в эти мелочи. Раз он молчал — молчал и Лу Чи. Кто не знал подоплёки, тот и вовсе не заметил бы в резиденции маркиза Динси никаких перемен. Состояние Лу Нянь на глазах улучшалось. Ночью она спала, днём только ненадолго ложилась, ела три раза в день без отвращения — глядя на неё, казалось, что ей теперь даже лучше, чем при живой госпоже Цэнь. — Не надо так уж трястись надо мной, — сказала она, зачёрпывая красную рисовую кашу и улыбаясь А Вэй. — Я сама знаю своё состояние, мне легко. Сейчас только и жду, что отец вернётся. А Вэй сказала: — Позавчера заходил Юаньцзин, говорил, что дедушка и остальные добрались благополучно, через день-другой уже должны быть в столице. — Он, должно быть, уже знает, что семья Цэнь пала. Как вернётся в резиденцию и узнает, что госпожа Цэнь тоже умерла… — Лу Нянь тут же хмыкнула. — Что бы он там ни говорил, послезавтра мы поедем кататься на лошадях. А Вэй согласилась. С таким бодрым настроем Лу Нянь тревога А Вэй поубавилась больше чем наполовину. На следующий день А Вэй уже готовилась к поездке верхом в имение. Госпожа Сан, узнав, зачем она пришла, подробно ей объяснила: — Честно говоря, если бы не куча дел в резиденции, я бы и сама поехала развеяться. А Вэй улыбнулась. Они ещё разговаривали, как вдруг снаружи послышались спотыкающиеся шаги. Та, кто явилась, не стала дожидаться разрешения, почти влетела в комнату и дрожащим голосом позвала: — Двоюродная барышня… А Вэй посмотрела на неё — у неё перехватило дыхание. Пришла та самая маленькая служанка, которая прибиралась в саду Весеннего Сияния. Обычно она была молчаливой, но расторопной, но сейчас ноги у неё тряслись от быстрого бега. А Вэй, не говоря ни слова, бросилась наружу. Сад Весеннего Сияния. Няня Вэнь несколько раз порывалась подойти, но каждый раз меч в руках Лу Нянь отгонял её назад. Четверть часа назад Лу Нянь только заснула. По её обычному состоянию последних дней, она должна была проспать полчаса. А Вэй как раз рассчитывала на это время и пошла к госпоже Сан. После полудня солнце припекало, Лу Нянь раздражал яркий свет. Спать она ложилась с закрытыми окнами и велела никому за собой не приглядывать — от излишней опеки она сама начинала нервничать. Никто не ожидал, что за столько дней без всяких предвестников приступа — и вдруг… У Лу Нянь были распущены длинные волосы, на ней было только нижнее платье, босыми ногами она ступала по полу. Всё холодное оружие из комнаты давно убрали, но неизвестно где она отыскала меч и расхаживала с ним взад-вперёд по спальне. Бормотала что-то себе под нос — очень тихо и невнятно, но темп речи всё ускорялся. Когда няня Вэнь услышала какие-то звуки и поспешила войти в спальню, Лу Нянь уже нацелилась мечом на туалетный столик. Медное зеркало упало на пол. С грохотом разлетелись осколки. Лу Нянь, расхаживая, наступила на осколки, но, казалось, не замечала этого. Няня Вэнь попыталась её остановить, но меч не подпускал её, она даже вынуждена была отступать. Лу Нянь вышла во двор с мечом на вытянутой руке, кровавые следы босых ног оставались на плитах. Служанки и няни, увидев это, вскрикивали от страха и растерянности. Кто-то, не помня себя, побежал за А Вэй, кто-то, набравшись храбрости, пытался остановить меч. Но разве можно было её остановить? Меч не знает пощады — а уж меч в руках обезумевшей Лу Нянь тем более. Она не училась фехтованию, взмахи её были хаотичны — она словно выплёскивала наружу тоску, словно отчаянно боролась. — Пошли вон! Все вон! — А Вэй где? Где моя дочь? — Вы все убийцы, убийцы! — Верните мне дочь! Верните! Лу Нянь кричала надрывно, она мерила двор шагами, мучимая нетерпением и тревогой, взгляд её скользил по лицам. Глаза её были полны боли и смятения; никто не знал, что она видит, но все чувствовали эту невыносимую скорбь. А Вэй, задыхаясь, вбежала в сад и закричала: — Матушка! Лу Нянь, услышав этот зов, на миг замерла. Она обернулась на звук, и вдруг улыбнулась ослепительной улыбкой и покачала головой: — Ты кто такая? Почему ты меня так зовёшь? Моей А Вэй всего четырнадцать, ты выглядишь старше. Она у меня болезненная, но послушная. Когда я её найду, вы сможете вместе играть? У А Вэй сдерживаемые слёзы хлынули потоком, она закивала, пытаясь приблизиться к ней: — Хорошо. Я буду с ней играть. Я сначала помогу вам её найти. Дайте мне руку, я поведу вас. Лу Нянь выставила меч перед собой: — Нельзя! Кто-то хочет ей навредить, я порублю всех врагов — тогда она сможет выйти играть. Я всех их убью, всех до единого! А Вэй отступила на шаг, уклоняясь от лезвия. Лу Нянь была сейчас не в себе. Если отбирая меч, А Вэй сама поранится, у Лу Нянь, когда она очнётся, сердце разорвётся. Лу Нянь не хотела причинить ей ни малейшего вреда. Запыхавшаяся госпожа Сан прибежала следом, увидела безумную старшую золовку и землю с кровавыми следами — и у неё перехватило дыхание. В саду Весеннего Сияния, где всё цветёт, у ступеней крыльца валялось несколько разбитых цветочных горшков. Цветы лежали на земле, корни с комьями земли, цветы тянулись к солнцу, сияя. И Лу Нянь была словно самый пышный цветок среди них. — Цвела, не жалея жизни, сгорала, не жалея себя. Рядом с госпожой Сан остолбеневший Лу Цзюнь смотрел на Лу Нянь. Он и раньше видел, как у неё начинался приступ, и как она под видом безумия разгромила сад Осенней Лазури, но на этот раз чутьём понял — состояние иное, нежели прежде. Безумие сильное, такое, будто она хочет погибнуть вместе с кем-то или с чем-то. — Ты… — Лу Цзюнь шагнул вперёд. Госпожа Сан поспешила его одёрнуть. Но на сей раз обычно нерешительный Лу Цзюнь ушёл у неё из рук. — Кого ты хочешь убить? Кого?! Он заговорил, голос его дрожал и становился всё громче. — Говорят, тебе жилось в землях Шу невыносимо — ладно, вся семья Юй тебе враги! Но они все умерли! Умерли, ты понимаешь? Кроме А Вэй, здесь больше нет никого по фамилии Юй! Ты сделала госпожу Цэнь своим врагом, ненавидела её тридцать лет, но ты сама её убила, своими руками! Ты ждала тридцать лет, чтобы собственноручно убить врага — как ты могла забыть? Лу Цзюнь кричал на Лу Нянь. Ему было страшно — страшно, что она кого-нибудь поранит мечом, и ещё страшнее, что поранит себя. Лу Нянь пошатнулась, пристально посмотрела на говорившего и прошептала: — Все умерли? У меня больше нет врагов? — Все умерли! Нет у тебя врагов! — выкрикнул Лу Цзюнь и, видя, что она растеряна и потеряна, вдруг ощутил невыразимый ужас. Он вздрогнул и выпалил: — Ты ненавидишь меня! Ты говорила, что ненавидишь меня! Если ты так меня ненавидишь, как ты могла меня пощадить? Ругай меня, бей, пинай — как угодно, только не будь такой, не надо. Сестрица, умоляю, опусти меч, а? Я тебя умоляю… Слёзы и сопли текли ручьём, Лу Цзюнь опустился на корточки и зарыдал, не в силах сдержаться. За несколько месяцев его картины мира рухнули, вокруг него всё развалилось на куски. А Вэй сказала, что он никогда не знал ни старшей сестры, ни госпожи Цэнь. Но Лу Цзюнь подумал, что на самом деле он никогда не знал и самого себя. Вся его жизнь — как высокое здание, снаружи красивое, а внутри полно пыли и паутины. И вот это здание, снаружи блеск, а внутри гниль, тоже готово рухнуть. Оконные рамы падают, черепица крошится, но оно ещё не рухнуло до конца — держится на нескольких подпорках. Старшая сестра — его подпорка. Если она сойдёт с ума так, что никогда не очнётся, или поранит себя мечом… Тогда это шатающееся здание превратится в груду развалин. Лу Цзюнь этого не хотел. Он боялся потерять, в этот миг он боялся всем сердцем. — Ругай меня, чем угодно. Или бей, как в детстве — я не убегу, не шелохнусь, бей, пока не надоест. Это я плохой, я хуже всех! Ты на меня злишься, обижаешься — вымещай злобу на мне, не надо на себе! Ты же не умеешь копить злобу в себе — как же ты до такого довела? Нет у тебя мишени для тренировок — так я же здесь! Я тебе её заменю! Только опусти меч. Лу Цзюнь рыдал навзрыд, говорил сквозь всхлипы, то разборчиво, то невнятно, но снова и снова умолял Лу Нянь сперва опустить меч. Лу Нянь смотрела на него сверху вниз, в глазах её то вспыхивал, то угасал свет. Никто не знал, слышит ли она его повторяющиеся слова, все только видели, как шевелятся её губы — неведомо, что она твердит. Наконец её руки ослабли, и поднятый меч медленно опустился. У А Вэй глаза застилали слёзы, но она не сводила с неё взгляда, и в подходящий миг бросилась вперёд, обхватив её за талию. Няня Вэнь последовала за ней и вытащила меч из рук Лу Нянь. Лу Нянь не сопротивлялась, не пыталась удержать меч — она только снова и снова повторяла свои слова. Тихие-тихие, их слышала одна А Вэй. Тяжёлые-тяжёлые — от них у А Вэй кровью обливалось сердце. — У меня нет врагов. И дочери у меня больше нет… А Вэй обняла Лу Нянь и повела обратно в дом. Она не решилась доверить это няне Вэнь — боялась, что Лу Нянь вырвется. Они дошли до главной горницы, но Лу Нянь отказалась идти дальше. Её взгляд прикипел к жертвенному столику у стены. Тлели палочки благовоний, дым вился, фрукты и сладости на подносе были свежайшими, а белая керамическая урна начищена до блеска. Лу Нянь слегка дёрнулась. А Вэй инстинктивно сжала объятия, а потом услышала голос Лу Нянь. Не безумный, не исступлённый. — Я хочу на неё посмотреть, я хочу её обнять. А Вэй с силой зажмурилась и разжала руки. Лу Нянь медленно подошла к стене, протянула руки, взяла урну и, понемногу сжимая её, прижала к груди. Она опустилась на корточки, откинулась назад, забилась под жертвенный столик, спиной к стене, и слёзы закапали одна за другой, а потом потекли ручьями. Щекой она прижалась к урне — в весенний день урна была холодной, ни капли тепла. Так она и сидела — сначала всхлипывая, потом разрыдалась в голос.