Глава 129. Можно мне заглянуть в урну?

Плач ножом полосовал по сердцу. А Вэй не могла сдержать слёз. Она не стала утешать Лу Нянь, а только присела неподалёку и молча смотрела на неё. Во дворе няня Вэнь тоже вытерла лицо рукой и перевела взгляд на всхлипывающего Лу Цзюня и плачущую с ним вместе госпожу Сан. — Госпожа наследника, — голос няни Вэнь был хриплым, — вы бы проводили наследника, пусть отдохнёт. Госпожа Сан не ответила, глаза её были устремлены в сторону главной комнаты. Мебель мешала обзору, она видела только подол одежды Лу Нянь, но было очевидно, как та страдает. Няня Вэнь проследила за её взглядом, обернулась и снова стала уговаривать: — Раз госпожа может выплакаться, сегодня, надо думать, больше мечом размахивать не станет. Если что случится, мы немедленно пришлём сказать. Только тогда госпожа Сан кивнула и, наклонившись, стала увещевать Лу Цзюня: — Пойдём отсюда. Лу Цзюнь словно не слышал. Госпожа Сан сделала знак няне Яо, они подхватили Лу Цзюня и потащили его наружу. Лу Цзюнь выплакался, временно не мог говорить и только молча мотал головой, выражая своё несогласие. Госпожа Сан мягко увещевала его: — В саду Весеннего Сияния и так мало людей. Старшая золовка готова общаться только с А Вэй, няней Вэнь и Цинъинь. Будет торчать здесь — только помешаешь. Старшей золовке сейчас не до тебя. Если она и захочет тебя отругать или побить — то уж когда очухается. А хочешь дать выход её гневу — приведи себя в порядок, приоденься и иди к ней, никто в резиденции не станет вас разнимать. А сейчас ты весь в слезах, вид жалкий — как она на тебя руку поднимет? Ещё подумают, что она тебя обижает… Вы родные брат с сестрой, если ты боишься, что с ней что-то случится, так не зли её постоянно. Лу Цзюнь вымолвил сквозь слёзы: — Да разве я не боюсь, что с ней случится… Раньше его раздражала Лу Нянь: её привычка поднимать шум из-за каждого пустяка, её язык, который, казалось, мог отругать даже пробегающую мимо собаку, её талант переворачивать всё вверх дном. Но это не значило, что он желал ей зла. Увидев Лу Нянь с занесённым мечом, он весь похолодел. Поранить другого или себя — везде останутся кровавые раны. Кровь можно остановить, но как лечить душу? Если бы душевные раны лечились легко, разве сошла бы Лу Нянь с ума? — Не злить? — проговорил он бессвязно и снова спросил у госпожи Сан. — А если её не злить, у неё не будет сил, она не захочет жить? Что тогда? Я буду её злить каждый день, она рассердится и захочет меня отлупить — может, тогда у неё силы и появятся? Госпожа Сан переглянулась с няней Яо. — Не знаю, — вздохнула она, — у старшей золовки это давняя хворь. Как добиться устойчивого состояния, надо ещё подробно расспросить А Вэй. Лу Цзюнь рассеянно кивнул. Тем временем в Ласточкин переулок влетел всадник и направился прямо к резиденции маркиза Динси. Маркиз Динси соскочил с коня, отдал поводья и плеть привратнику и быстрым шагом направился внутрь. Он только что прибыл в столицу. В дороге до него дошли вести о падении великого хранителя Цэнь. Маркиз Динси был, несомненно, потрясён. Свалить одного из трёх высших сановников — дело отнюдь не лёгкое. Когда он уезжал из столицы в Цзяннань, ещё не было никаких намёков на ветер; а прошло чуть больше месяца — и всё уже решено. Это означало, что толчок извне был огромен и что Управление усмирения провело тщательную подготовку к этому удару. Подумав об А Вэй, у которой сложились неплохие отношения с Чэнчжаоским князем, маркиз Динси не мог не беспокоиться. А Вэй говорила — бороться с великим хранителем Цэнь и его семьёй не на жизнь, а на смерть. Маркиз Динси думал, что это будет постепенное дело, ан нет… Коль скоро семья Цэнь пала, то с характером А Нянь в резиденции непременно случилась какая-то беда. Трое братьев и сестёр — у всех разный характер, положение и мнение. Коль дело дошло до жизни и смерти, маркиз Динси боялся, что они подерутся так, что уже не помиришь. И к тому же он был отправлен государем по службе, по дороге с ним было много народа; как бы он ни рвал на себе волосы, он не мог заставить подёнщиков ехать без сна и отдыха. Оставалось только торопиться как можно больше… Вот наконец он в столице, вошёл во дворец с докладом и сразу поспешил в резиденцию. По главным воротам он увидел, что траурных белых цветов не вывешено, но вздохнуть свободнее не решился. Цветы вывешены — точно что-то не так, не вывешены — не значит, что всё в порядке. Увидев, что навстречу выбежал Фэн Тай, маркиз Динси жестом остановил его приветствия и спросил только: — Госпожа Цэнь жива? Фэн Тай покачал головой: — Госпожа заставила старую госпожу приложить палец к разводному письму, а потом… а потом старая госпожа скончалась от болезни. Маркиз Динси чуть не споткнулся. Скончалась от болезни? Разве это может быть от болезни? Он и так догадывался: либо три кинжала, либо чаша с отравой. Но сейчас, когда всё было так серьёзно, он не мог думать о смерти госпожи Цэнь, он думал о живых. — В резиденции что, ещё какие-то беды? Эти трое не устроили большого скандала? Фэн Тай кратко доложил. — Госпожа наследника распорядилась по хозяйству, всё идёт довольно организованно. Второй господин со второй госпожой устроили похороны старой госпожи, и со старшей госпожой они словно бы не пересекаются. Только тогда маркиз Динси выдохнул с облегчением, и сердце его, бывшее в подвешенном состоянии, по большей части успокоилось. Сносно. Не дошло до худшего. Больше всего он боялся, что братья и сёстры совсем перессорятся, а у А Нянь к тому же истерия. Во время приступа разнести несколько комнат — это мелочи, а вот поранить кого-нибудь — это уже страшно. Тяжёлый приступ подтачивает силы, а когда болезнь проходит и сознание проясняется, душа оказывается надломлена. — Сначала схожу посмотрю на А Нянь, — сказал маркиз Динси и направился во внутренние покои. Мысленно он уже немного успокоился, но шаг его оставался быстрым, хотя сердце уже не пылало так сильно. Однако тут он повстречал госпожу Сан. Госпожа Сан, прослышав, что он вернулся в резиденцию, поджидала его в полупути. Маркиз Динси сразу заметил, что глаза невестки красные — очевидно, она плакала. — Этот мерзавец А Цзюнь тебя обидел? — спросил он. — Нет, — поспешила объяснить госпожа Сан. — У старшей золовки только что случился приступ. Она размахивала длинным мечом во дворе. Никто не пострадал, только она сама выглядит… Сейчас немного отошла, А Вэй с ней. Дыхание маркиза Динси перехватило, сердце, которое он только было успокоил, снова подпрыгнуло, и он, не говоря ни слова, бросился в сад Весеннего Сияния. Подходя ближе, он услышал плач. Надрывный, раздирающий душу. Голос охрип, невозможно было разобрать, кому он принадлежит. Но кто может плакать так — А Вэй или А Нянь? Кого бы из них двоих он ни представил, маркиз Динси не мог вообразить, какими они бывают в таком горе. В прошлый раз, когда у А Нянь случился приступ и она поранила палец А Вэй, они тоже плакали, обнявшись, но в том плаче было не то чувство, которое он слышал сейчас. Тогда были тревога и чувство вины, а теперь — горе, от которого сердце разрывается. Когда маркиз Динси вбежал в сад Весеннего Сияния, он уже различил: так безутешно рыдает А Нянь. Он сделал несколько нетвёрдых шагов, дошёл до главной комнаты, и картина, представшая перед ним, поразила его. Под жертвенным столиком, с распущенными волосами, А Нянь, прижимая к груди что-то, навзрыд плакала; А Вэй сидела рядом и, услышав шум, обернулась — всё лицо её было залито слезами. Маркиз Динси невольно схватился за полы верхней одежды. Ему стало трудно дышать. Опершись на дверную раму, он заставил себя прийти в себя, и когда немного успокоился, подошёл и опустился на корточки рядом с ними. — А Нянь? — позвал он тихо, сдерживая голос. Лу Нянь не реагировала. Тогда маркиз Динси обратился к А Вэй: — Как долго она плачет? Каменные плиты холодные, пусть сначала встанет, хорошо? Отчего же… Взгляд А Вэй снова упал на Лу Нянь, она шмыгнула носом: — Пусть мать ещё поплачет. Когда выплачется, станет легче. Услышав это, маркиз Динси замолчал. Лучше всех А Нянь знает А Вэй. Он боялся, что если сам начнёт советовать, то только сделает хуже. И он тоже сел, скрестив ноги, опёрся руками о колени и в упор посмотрел на А Нянь. Сам не заметил, как его глаза покраснели. А Нянь всё твердила «правда», «месть». Похоже, она добилась своего. Тогда почему же она плачет так отчаянно? Сидя вблизи, маркиз Динси разглядел наконец, что́ она прижимает к груди. Это была керамическая урна. Он машинально поднял глаза на жертвенный столик, и, увидев, что место, где прежде всегда стояла эта урна, пустует, убедился, что не ошибся. А Нянь дорожила этой урной как собственной жизнью. Каждый день она сама вытирала с неё пыль, и только в те дни, когда случался приступ, никому другому этого не доверяла. Она говорила, что это — жизнь А Вэй. Но А Вэй находится здесь, рядом с ней. В обычное время тщательно оберегать урну, которая якобы хранит жизнь дочери, ещё было бы понятно, но сейчас, когда она плачет, прижимая урну, и не замечает живую дочь, — это было как-то… Странное чувство закралось в душу. Но не успел он углубиться в эту мысль, как плач Лу Нянь стих. Она, казалось, выбилась из сил. Но слёзы не прекращались, лицо распухло и было всё в разводах, глаза превратились в две щёлочки. Она явно плакала взахлёб, её то и дело сотрясала икота. А Вэй встала на колени, осторожно подалась вперёд и мягко спросила: — Давайте я помогу вам встать? Лу Нянь плотно прижимала урну, смотрела на А Вэй, но взгляд её был отсутствующим. А Вэй приблизилась ещё, коснулась лбом её лба и сказала с гнусавыми нотками: — У вас же есть я, есть я… Снова и снова она её звала, что-то нашептывала, и Лу Нянь постепенно стала приходить в себя. Перед глазами всё ещё стоял туман, но смутно, словно бы она разглядела черты А Вэй, и её тело немного расслабилось. А Вэй почувствовала это, взялась за урну в руках Лу Нянь. Та инстинктивно прижала её крепче, а затем медленно-медленно разжала руки, позволяя А Вэй забрать урну. Маркиз Динси, видя это, поспешно протянул руки, чтобы принять. А Вэй уклонилась, качнула головой, сама, с усилием встала на ноги, переждала, пока прошло онемение, и поставила урну обратно на жертвенный столик. Затем она снова опустилась на корточки, взяла Лу Нянь за руку и помогла подняться. — Осторожнее головой, не ударьтесь о стол, — сказала А Вэй. Лу Нянь двигалась очень медленно, её шатало. Няня Вэнь и А Вэй поддерживали её с двух сторон; маркиз Динси тоже вскочил и освободил место, но не отходил далеко, держался на расстоянии вытянутой руки, чтобы поддержать, если кто-нибудь потеряет равновесие. Лу Нянь отвели в спальню, помогли сесть на кровать. А Вэй, наблюдая за её состоянием, сказала: — Сначала подадим воды умыться. Я знаю, вы не хотите видеть лекаря, так что выпейте успокаивающего чаю и хорошенько выспитесь. Лу Нянь кивнула. Цинъинь поднесла таз с водой к дверям, няня Вэнь взяла его, внесла и, осторожно, стала вытирать лицо Лу Нянь. А Вэй тут же наскоро умылась. Она взяла с туалетного столика крем для лица, быстро нанесла на себя, затем зачерпнула немного, растёрла на ладони и, когда няня Вэнь закончила, прижала ладони к лицу Лу Нянь. Лицо, распухшее от плача, было красным и горячим на ощупь. А Вэй легонько втирала крем: — Нужно побольше, а то проснётесь — будет сухо и больно. Нанеся крем, А Вэй взяла гребень и причесала растрёпанные волосы Лу Нянь: — Что бы вы хотели съесть, когда проснётесь? Я схожу на кухню приготовлю. Лу Нянь очень серьёзно задумалась: — Пирожное «драконий глаз». Это было любимое пирожное А Вэй в детстве. Маслянистое, ароматное, нежное, чуть сладкое, с тонкими слоями теста. А Вэй очень любила слоёное тесто: маленькими пальчиками отделяла слой за слоем — чем тоньше, тем больше радости; крошки падали на тарелку, а потом она набирала их на подушечку пальца и всё дочиста слизывала. Ела она не очень изящно, но Лу Нянь никогда не обращала внимания на эти церемонии. Дочь слишком слаба здоровьем. Главное — чтобы ела с аппетитом, чтобы могла позволить себе сладости. Кому нужна это их изящество? — Пирожное «драконий глаз», — повторила она. А Вэй кивнула: — Хорошо. Проснётесь — получите свои пирожные. Лу Нянь легла в постель. А Вэй укрыла её одеялом, опустила балдахин. Няня Вэнь осталась рядом присматривать, а А Вэй вышла из спальни и взглянула на маркиза Динси. Он стоял в комнате, лицо его было искажено скорбью: — Твоей матери лучше? — Лучше, чем раньше, — ответила А Вэй. — Вы видели её приступы раньше — они тянутся долго, то сознание проясняется, то мутится. Сегодня, мне кажется, она намного яснее. — Эх… — тяжело вздохнул маркиз Динси, перевёл взгляд на жертвенный столик. — Почему она обнимала урну? Услышав это, А Вэй пристально посмотрела на него. В её глазах не было ни эмоций, ни движения, но маркиза Динси словно окатили ледяной водой. То странное чувство, что возникло у него раньше, вернулось. Он сделал шаг к жертвенному столику, протянул руку, но, словно очнувшись, отдёрнул её. В глубине души маркиз Динси чувствовал, что не смеет прикасаться. Дело было не в том, что А Нянь прежде говорила «кто тронет — тот умрёт», а в том, что он боялся повредить здоровью А Вэй. Но ещё больше он боялся, что в глубине души словно бы слышал какой-то голос: как только урна откроется — на него хлынут все скрытые за ней истории, и уже невозможно будет сохранить ту видимую безмятежность, что была до сих пор. С этой мыслью он заставил себя повернуться и выдавил из себя улыбку, похожую на плач: — Я слышал, госпожи Цэнь не стало. Это А Нянь… — Да, — прямо ответила А Вэй. У маркиза Динси задрожали губы: — Я знаю, она хотела отомстить за свою мать, но зачем же своими руками? Особенно в её-то состоянии — психика не выдерживает таких потрясений. — Но она должна сама перешагнуть этот порог, — А Вэй подошла к маркизу Динси и сказала очень серьёзно. — Эта обида тридцать лет давила ей на сердце — это и её наваждение, и язва на её душе. Замазать, не трогать, не думать — так можно жить, возможно, даже неплохо, по крайней мере, выглядеть хорошо. Но язва никуда не денется, рано или поздно загноится и превратится в тяжёлую болезнь. Поэтому, как бы ни было больно, её нужно вскрыть. Если с первого раза не вычистить до конца — вскрыть снова, удалить гной и мёртвую плоть, и только тогда наступит полное исцеление. Тут она сделала паузу, глубоко вздохнула и продолжила: — Это касается и моей матери, и резиденции маркиза Динси. Притворяться, будто всё благополучно и мирно… Дядя, должно быть, часто винил мою мать: дескать, она устраивает переполох, она непременно хочет разорвать в клочья и внешность и суть, лишив резиденцию маркиза всякого достоинства. Но разве очищение кости от скверны бывает иначе? Не вскроешь — не вылечишь, никогда по-настоящему не заживёт. Я не знаю, заживёт ли эта язва в доме маркиза, но я верю, что моя мать сможет выздороветь, и она непременно выздоровеет. Маркиз Динси был потрясён её речами. Он снова невольно посмотрел на ту урну, долго мучился и наконец выдавил из горла: — Что же там? А Вэй коротко и горько рассмеялась. С насмешкой, с иронией, открыто. — А вы как думаете? — спросила она. Маркиз Динси закрыл глаза, его крепкое тело напряглось. А Вэй была слаба и болезненна, и лишь благодаря дару необычайного человека удалось удержать её судьбу и обрести нынешнее здоровье. Под небесами, конечно, случаются необычайные люди, поэтому маркиз Динси никогда не сомневался. Но если сейчас вдуматься… обрести здоровье в подростковом возрасте и быть здоровым с детства — всё же должна быть какая-то разница, не так ли?.. Внучка, которую он видел и с которой общался, ловко резала кур, была смела в поступках, могла поднять поварской нож и ворочала тяжёлые котлы. Всё это ещё можно объяснить, но вот смелость и решительность в действиях вряд ли могли быть у болезненной девочки, с детства заточённой в имении. Ребёнок, даже живой и подвижный по натуре, страдая от болезни, вынужден быть осторожным. Как, например, Цзю Нян. Маркиз Динси редко с ней общался, но видел достаточно, чтобы понять: Цзю Нян — девушка неторопливая, спокойная. Она, конечно, тоже жизнерадостная и улыбчивая, госпожа Лю и Сюй Фудэ могут рассмешить её до блеска в глазах, но она очень тиха и не смеет проявлять бурную деятельность. Сделав несколько глубоких вдохов, маркиз Динси осознал ответ. Он не смел в него поверить. Он лишь приблизился, острые глаза не мигая смотрели на А Вэй: на её глаза, брови, нос, губы, отчаянно пытаясь найти в её чертах хоть что-то знакомое. Казалось, в глазах и бровях что-то есть, и казалось, что нет. Он не мог понять, играет ли роль его собственное настроение, мешая отличить. В самом деле, он никогда не сомневался. Кто бы стал сомневаться? Черты лица не так уж похожи — так это дочь в отца пошла. Ни одна мать не ошибётся в ребёнке, которого вырастила в трудах и заботах; к тому же повадки, речь, манера говорить — та же насмешливость, что и у А Нянь. Та близость, забота и внимание — тоже истинное доказательство. Но маркиза Динси словно зацепила за живое та самая «рана», о которой говорила А Вэй, и ему захотелось всё вскрыть и разобраться. — Я… — маркиз Динси откинул голову, закрыл глаза, глубоко вздохнул и снова открыл их. — Можно мне заглянуть в урну? А Вэй не ответила ни да, ни нет, а просто повернулась и вышла, оставив комнату маркизу Динси. Он дрожащими руками снял урну. Сердце колотилось быстро. Даже в молодости, когда он впервые шёл в бой, он не чувствовал такой тревоги и напряжения. Сцепив зубы, он всё же открыл крышку. Горлышко было нешироким, но достаточно, чтобы разглядеть содержимое. То был пепел. На самом верху лежал шёлковый цветок — ярко-алый, но припорошённый пеплом, выглядел тусклым. Рядом с цветком, в пепле, виднелись какие-то мелкие комочки. Маркиз Динси много лет водил войска — как мог он не понять, что это за горсть пепла? Он судорожно вздохнул и поспешно закрыл крышку. Грудь его тяжело вздымалась, глаза затуманились, слёзы хлынули, и он уже не мог их сдержать. Ему не хотелось спрашивать, кто же тогда эта живая А Вэй. Он знал только одно: на его прежние вопросы появился ответ. Сколько же страданий вынесла А Нянь в землях Шу, чтобы дойти до такого состояния? Эти страдания пронзали сердце, раздирали душу.