Глава 130. Меня тоже зовут А Вэй. Цзинь Шувэй

Маркиз Динси судорожно сжимал урну. Только так он мог унять дрожь в пальцах. Он откинул голову назад, надеясь этим движением вогнать слёзы обратно, как вдруг вспомнил, что сила у него в руках немалая, и поспешно ослабил хватку. Он боялся раздавить урну. Сколько же лет было А Вэй? Когда она ушла, по самым большим меркам, она была ещё меньше, чем нынешняя живая А Вэй. Такой маленький ребёнок превратился в такую маленькую горстку пепла. Маркиз Динси больше не смел давить на неё, он осторожно погладил урну, изо всех сил стараясь совладать с собой, и вернул её на жертвенный столик. Затем он сел на стул и снова и снова твердил себе: успокоиться. Сейчас его чувства одолевали разум. Что бы он ни собирался спросить, что бы ни хотел услышать, прежде всего он не должен терять рассудок — только тогда он не скажет и не сделает ничго непоправимого. На маленькой кухне. А Вэй как раз месила тесто. Пирожное «драконий глаз» — вкусное, и рецепт в общем-то нехитрый, но каким получится изделие, зависит от мастерства. Слоистая корочка, тонкая, с множеством слоёв — всё это достигается только умением. Поскольку Юй Жувэй больше всего любила именно это пирожное, оно часто стояло и в подношениях. После возвращения в столицу их либо покупали, либо заказывали в большой кухне, и только по праздникам А Вэй готовила сама, но в первые два года в имении в землях Шу она всерьёз училась и упражнялась. Все её мысли были заняты, она думала про маркиза Динси. А Вэй знала, что тот непременно поймёт, что в урне, но она позволила ему открыть её, ничуть не боясь, что правда раскроется. Она была уверена: маркиз Динси не расскажет о смерти Юй Жувэй. Она хлопотала довольно долго, и вдруг в дверях кухни возникла фигура, заслонив свет. Внутри сразу стало темнее. А Вэй подняла глаза и увидела стоящего на пороге нерешительного и колеблющегося маркиза Динси. Тот тоже понял, что заслоняет свет, и инстинктивно сделал два шага в сторону, освобождая проход, а затем вспомнил, зачем пришёл, и, собравшись с духом, быстро вошёл и встал в углу кухни, чтобы не мешать тем, кто работает. Он не хотел и не мог выглядеть как нападающий. Он прочистил горло, стараясь говорить как можно спокойнее, и начал с самой безобидной темы: — Что это ты готовишь? — Пирожное «драконий глаз», — ответила А Вэй. — Ах, ах! — закивал маркиз Динси. — Это А Нянь захотела? А она ведь больше всего любит пирожное из фасоли? — Да, мать больше всего любит пирожное из фасоли; в прошлый раз вы вспомнили и купили его ей. — А Вэй помедлила. — А «драконий глаз» любила А Вэй. Но сегодня мать захотела его. Рядом няня Мао следила за огнём. Хотя двоюродная барышня никогда не называла себя «А Вэй», здесь это было не более чем словесный оборот. Все мысли няни Мао были заняты недавним плачем госпожи, и сказанное влетело в одно ухо, вылетело в другое — она не придала этому значения. Только маркиз Динси замер, его дыхание перехватило; разумеется, он понял, какая «А Вэй» имеется в виду. — Она… — он медленно выдохнул. — Хорошо, что она захотела. Когда человеку нездоровится, нужно есть то, что хочется. Она… она ещё что-нибудь говорила? А Вэй взглянула на него, остро заметив, что сначала он сказал «она», имея в виду, видимо, Юй Жувэй, но, поскольку продолжать было неловко, он тут же поправился. — Мать на днях говорила, что хочет покататься на лошади, — сказала А Вэй, заворачивая масляное тесто в водяное. — Кстати, она не умеет ездить верхом. — Лошади — это хорошо, — поспешно подхватил маркиз Динси. — У нас есть конюшни, там дюжина отличных коней, есть и смирные. Я научу её… Он не договорил, потому что А Вэй окинула его холодным взглядом, и ему стало не по себе. — В конюшне есть женщины, умеющие ездить верхом, — предположил он, что А Вэй не хочет, чтобы он ехал с ними. А Вэй отвела взгляд и сказала: — Няня Вэнь умеет ездить верхом, она присмотрит за матерью. Маркиз Динси, конечно, не стал возражать: — И то хорошо, хорошо. Раскатав тесто в полоску, свернув, разрезав пополам и снова раскатав, А Вэй завернула в кружки приготовленную ранее начинку. Масло нагрелось, пирожные одна за другой опустились в кипящее масло. Огонь был маленький, масло не брызгало, но маркиз Динси не заговаривал с ней — боялся, что брызги попадут на неё. А его сердце, словно эти пирожные на масле, переворачивалось и жарилось. Когда огонь сделал своё дело, А Вэй выловила пирожные, дала стечь маслу и разложила на блюдо. Сначала одна маленькая тарелочка — судя по виду, для подношения. А Нянь была очень требовательна: керамика на жертвенном столике составляла целый набор. Оставшиеся пирожные А Вэй сложила в большую тарелку и отнесла в главную горницу. Маркиз Динси поспешил за ней. А Вэй сперва поставила подношение — после сегодняшнего приступа и того, что урну открывали, уже не важно было, в какой час это делается. Затем она прошла в спальню, убедилась у няни Вэнь, что Лу Нянь всё ещё спокойно спит, и вернулась в среднюю комнату. А Вэй села и сказала: — Больше никого нет, спрашивайте, что хотите. Маркиз Динси сел тоже. Все его прежние вопросы, приготовленные и упорядоченные, сейчас потеряли очерёдность. Он поспешно потёр лицо руками, снова глянул на урну и спросил: — Сколько ей было, когда она ушла? — Четырнадцать лет, — сказала А Вэй. Маркиз Динси остолбенел, быстро прикинул в уме, и его и без того бледное лицо сделалось ещё мертвеннее: — Четырнадцать… Не тогда ли… Тогда, когда пришло письмо с мольбой о помощи? Из-за тех пяти тысяч лян и трёх ящиков лекарств, которыми подставила семья Цэнь? Он смутно вспомнил слова, сказанные тогда А Вэй в Шуньтяньской управе: «Вам следует радоваться, что я тогда не умерла от нехватки какого-нибудь драгоценного лекарства». Маркиз Динси сжал кулаки, глядя на А Вэй. Он не смел думать дальше, но понимал, что должен получить ответ. — Нет, — сказала А Вэй прямо. Она не станет лгать, чтобы усилить чувство вины маркиза Динси, и не станет выдумывать, чтобы его утешить. О смерти Юй Жувэй она скажет правду. — Когда мать отправила письмо в столицу, её уже не было в живых. Напряжённое тело маркиза Динси словно лишилось костей; он откинулся на спинку стула. Радоваться? Как можно? А Вэй уже не было — как он мог радоваться этому! Он чувствовал только отчаяние и боль: — Как же так, почему не вылечили? А Нянь была такой живой! Могла полдня плакать в голос, и её крик у главных ворот был слышен. Она выматывала людей до полусмерти, и я не мог с ней тягаться. Во всей столице не найти другой такой живой девчонки! С её-то здоровьем — как у неё могла родиться такая болезненная дочь? — Сказав это, маркиз Динси вспомнил другой пример в своей же резиденции. Госпожа Лю владела боевыми искусствами, тот Ван Цинху тоже был из обученных, но Цзю Нян была очень слаба здоровьем, потому что родилась недоношенной. — Не из-за недоношенности? — поспешно спросил маркиз Динси. — Яд, переданный из утробы, — А Вэй, сжав губы, хмыкнула, подавляя нахлынувшую печаль, и только потом продолжила. — Можете себе представить? Она была ещё в материнской утробе — а уже отравлена! А этот яд — кто же проглотил его? Зрачки маркиза Динси резко сузились, он инстинктивно повернул голову в сторону спальни. А Нянь была отравлена? — В тот же день, как мы вернулись, мы сказали вам, что семья Юй отнюдь не благочестивое место, — сказала А Вэй. — Взрослые могут восстановить здоровье, но плод — нет. Яд остался с ней на всю жизнь, никакие лекарства не помогли бы. Если бы не то, что мать оберегала её и рано отправила в имение, она бы и до четырнадцати лет не дожила в большом доме Юй. Снаружи семья Юй блистала чистотой, но не только вы, далеко в столице, — даже в самой области Ичжоу кто бы мог подумать, что внутри такая гниль? Губы маркиза Динси шевельнулись, но он не смог вымолвить ни слова. А Вэй когда-то упрекала его, что он выдал А Нянь далеко замуж, вовсе не ведая, что творится в семье Юй за тысячами гор и рек. И сейчас, когда она сказала, что и местные не видели семьи Юй насквозь, маркизу Динси стало не легче — наоборот, ещё стыднее. Предыдущие месяцы он понемногу слышал от А Вэй о том, какие издевательства творились в семье Юй, а теперь, когда она стала рассказывать подробнее, он понял, что прежнее было ещё цветочками. — Мерзавцы! — с ненавистью воскликнул маркиз Динси. — Неудивительно, что их настигла кара! Неудивительно, что со всей семьёй, от мала до велика, случилась беда! Глаза А Вэй были безмятежны, как гладь воды: — Вы и вправду думаете, что это была кара? В голове маркиза Динси загудело, словно взорвался ящик с порохом. — Что это значит? — его тело снова невольно напряглось, руки вцепились в подлокотники. — Что ты хочешь сказать… А Вэй не ответила. Она знала, что маркиз Динси сам поймёт ответ. И действительно, вскоре она увидела, как у него снова покатились слёзы. Закрыв лицо руками, закусив губу, он глотал рыдания, но слёзы не прекращались. Он не мог громко плакать — А Нянь ещё спала. Но ему было так больно! Родители надеются, что дети станут драконами и фениксами, но постепенно смиряются с тем, что те не обладают талантом, и тогда остаётся одно желание: чтобы они были здоровы, счастливы, радостны, честны, не предавались распутству и тем более не нарушали закон. А что же А Нянь? У неё истерия — нет здоровья. Единственная дочь умерла — о каком счастье и радости речь? А её руки — они по локоть в крови! Но разве она без причины взялась за нож? Нет, её вынудили ступить на эту дорогу, усыпанную шипами и залитую кровью, и она уже не вернётся назад и не захочет возвращаться. А он, её отец, уразумел всё это лишь тогда, когда она уже вся истекала кровью. Всё, что он знает о её тогдашней беспомощности и одиночестве, — лишь рассказы А Вэй. А сама А Нянь сама шла по этому пути шаг за шагом! Как он смеет её винить? Ему только больно — почему это она, чистая и невинная, подняла нож, а не он, не он шёл впереди? А Вэй смотрела на плачущего маркиза Динси и медленно продолжила: — Во всей семье Юй, кроме тех женщин, которые, выйдя замуж, не пожелали участвовать в общем разврате и жили в невыносимых страданиях, полубезумные, и детей, вовсе не причастных к делам, — все остальные получили по заслугам. Плечи маркиза Динси вздрагивали, он кивал раз за разом. Хорошо. Хорошо, что А Нянь, при всей своей ненависти и безумии, не стала злом. Доведённая до такого состояния, она всё же сохранила крупицу доброты. — Потому что бабушка была доброй, — А Вэй словно читала его мысли. — Хотя она погибла из-за своей доброты, это не её вина. Злодейка — госпожа Цэнь. Мать говорила: бабушка знала её только пятилетней, а она выросла и сильно изменилась, но она непременно должна что-то оставить, чтобы, встретив её под землёй, бабушка узнала её. Как ни сдерживал себя маркиз Динси, он уже не мог проглотить все рыдания. Дрожащей рукой он достал носовой платок, который всегда носил с собой, и зажал его в зубах, крепко стиснув. А Вэй больше не говорила, давая ему выплеснуть эмоции. Она взяла со стола пирожное «драконий глаз» — температура подходящая, слои как раз. Вместо тарелки она использовала подставку для чашки и принялась отделять слой за слоем, как, по рассказам Лу Нянь, делала Юй Жувэй. Слоёв было много, можно было есть не спеша. Внутри оказалось много начинки — кунжут и масло давали насыщенный аромат. А Вэй втянула начинку в рот и молча подумала: сахара, кажется, мало, несладко, совсем не сладко. Прошло много времени, прежде чем маркиз Динси немного успокоился. Слёзы высохли, но сердце было переполнено горем. — Через некоторое время мы с матерью переедем из резиденции, — тихо сказала А Вэй. — Почему? — маркиз Динси был крайне удивлён и не хотел этого. — Это из-за тебя?.. То есть, не нужно тебе из-за этого переезжать, это ваш дом. Или из-за А Чи? Его мать виновата перед вами, он достаточно взрослый, чтобы это понимать. Если, если А Нянь не может жить с ним в одном доме, тогда… — Не в этом дело, — А Вэй покачала головой, перебивая его. — Старые дела закончены, матери нужно сменить обстановку. С тех пор как «Гуанкэлай» снова открылся, она почти каждый день там, потому что любит уличную суету и шум — многоголосая толпа даёт ей спокойствие. В резиденции, в саду Весеннего Сияния, конечно, её детское пристанище, но там нет той живой атмосферы, что снаружи. Это недалеко, надо найти дом где-нибудь в переулке возле «Гуанкэлая» — можно маленький, лишь бы шумный. Если захотите, сможете заходить. Или пусть А Чжи приходит. А когда она опять станет полна сил, пусть живёт где хочет. Маркиз Динси принял это к сведению: — Да, да, сменить обстановку — это хорошо. Лишь бы А Нянь поправилась, не было приступов, не злилась — где жить, не всё ли равно? Рядом с Западной улицей, несколько шагов. Она же не собирается с ним навеки рассориться — надо уступать. — Тогда я завтра же пошлю Фэн Тая искать дом, — сказал он, стараясь говорить как можно мягче. — Вы сначала съездите покататься на лошадях в имение, а когда дом найдётся, как раз переедете. Что нужно, чего не хватает — решайте сами, сколько человек с собой взять — тоже по своему усмотрению. Идёт? А Вэй кивнула — не отказываясь. Маркиз Динси с облегчением выдохнул, но на лице его всё ещё лежала печать скорби. В душе у него оставались вопросы и сомнения, но разговор зашёл так далеко, и он не был уверен, стоит ли спешить с ними или лучше подождать. Сегодняшнее состояние требовало передышки для всех. — Спрашивайте, если хотите, — заметив его колебания, сказала А Вэй. — Вы хотите спросить, кто я? Сердце маркиза Динси сжалось; увидев, что А Вэй не выказывает неприятия, он тяжело кивнул. А Вэй закрыла глаза и, открыв их снова, сказала ясным голосом: — Моя фамилия Цзинь. Маркиз Динси ждал продолжения, но услышал только три слова. На мгновение он не понял, а в следующее его осенило. Во всей столице он мог припомнить только один дом, чью принадлежность можно было бы обозначить одной фамилией «Цзинь» — дом бывшего великого наставника Цзинь Боханя. Его потомки. — Ты… — маркиз Динси не мог поверить. У семьи Цзинь и вправду остались потомки? А Вэй, видя, что он догадался, продолжила: — Меня тоже зовут А Вэй. Цзинь Шувэй.