Глава 131. Вы собираетесь на меня донести?

Прошло немало времени, прежде чем маркиз Динси вспомнил. Много лет служа при дворе, он, естественно, не раз сталкивался с великим наставником Цзинем. Не то чтобы у них никогда не было расхождений во мнениях — но всегда они расходились по делу, а не из-за личностей. Что касается характера и натуры, то и великий наставник Цзинь, и вся его семья были весьма достойными людьми. У супругов Цзинь было много детей и ещё больше внуков. Многие чиновники в столице завидовали ему: во-первых, он был одним из трёх высших сановников, и слово его при дворе имело вес, а во-вторых — его потомство, сыновья и внуки, были талантливы. Маркиз Динси, разумеется, тоже завидовал. Он сам вошёл в придворные круги благодаря наследному титулу, но многие годы надеялся снискать большее расположение государя. Что касается достойных потомков — его собственные два сына не блистали особыми талантами, а о внуках и говорить нечего: когда дом Цзинь пал, А Чжи было всего три-четыре года — о чём тогда было говорить? Великий наставник Цзинь редко распространялся о воспитании внуков, зато часто поминал свою маленькую внучку. Если прикинуть по возрасту — подумал маркиз Динси — это, должно быть, и есть та самая А Вэй. — Если я не ошибаюсь, — он перебирал воспоминания, из которых проступило смутное впечатление, — тебя тогда в столице не было? Один из сыновей великого наставника Цзиня был отправлен на должность за пределы столицы вместе с семьёй, не так ли? — Да, — А Вэй кивнула, спокойно отвечая. — Мой отец тогда был наместником области Чжунчжоу. — Как тебе удалось спастись? И все эти годы ты… — Когда тётя поняла, что дела неладны, она отправила няню во весь опор в Чжунчжоу, — сказала А Вэй. — Отец понял, что бежать нельзя, а мать была при смерти от выкидыша, поэтому он велел няне забрать только меня. Мы двинулись на юг, подальше от столицы, сменили имена и, хотя не обошлось без опасностей, но, к счастью, ни разу не оказались на волосок от гибели. Так я и выросла на попечении няни. Позже мы оказались в землях Шу, и, когда два года назад услышали о том, что случилось с семьёй Юй, набрались храбрости и пошли к ним. Хорошо, что пошли. На следующий же день после того, как мы увидели мать, сестра А Вэй скончалась от болезни, и после этого я стала Юй Жувэй. А няня Вэнь изначально была не Вэнь, она по фамилии Хуа. Маркиз Динси прижал руку к груди. А Вэй рассказывала просто, но её жизнь за эти годы отнюдь не была такой гладкой, как она говорила. Сколько страданий им пришлось вынести, знали только госпожа и служанка. Так же и с А Нянь: когда умерла её единственная дочь, её боль и отчаяние маркиз Динси мог себе отчасти представить по тому безумию, что мучило её до сих пор. То фальшивое письмо с мольбой о помощи, два года подготовки, чтобы вернуться из земель Шу в столицу — всё это держалось на одной упрямой силе духа А Нянь. А всё это время рядом с ней была и поддерживала её А Вэй. А Вэй посмотрела на маркиза Динси и продолжила: — Вы, возможно, не знаете, но мои матери были близкими подругами. У вашей дочери в столице была дурная слава, и была у неё всего одна такая подруга. После того как моя мать уехала служить в Чжунчжоу, она брала меня с собой в земли Шу навестить их. За все эти долгие годы, что ваша дочь жила вдали в Шу, навестить её в доме Юй приезжала только моя мать. Два с лишним года назад, когда я приехала в имение, они с дочерью были уже в очень плохом состоянии. Моя мать была в помрачении ума, истерия зашла далеко, она смутно различала грань между правдой и вымыслом. А сестра А Вэй страдала от давней болезни, которую уже нельзя было вылечить. В тот день у неё случился просвет, она всё твердила мне, что не может оставить мать, что матери эти годы было слишком тяжело мстить за неё. Но даже тогда, с помутившимся сознанием, даже спустя несколько лет, даже когда я стала уже не тем ребёнком, которого она когда-то видела, — она всё равно узнала меня, узнала, что я — А Вэй из семьи Цзинь. Говоря это, А Вэй снова покраснела. Она сжала губы, перевела дух и сказала: — Вы смотрите на неё сейчас — она всё ещё болеет, но тогда было куда хуже, и ту беду она выдержала, выдержит и теперь. Маркиз Динси поспешно закивал; казалось, кроме как соглашаться, что А Нянь поправится, он не знал, что сказать. В комнате снова воцарилась тишина. Бушевавшие в душе маркиза Динси раз за разом волны понемногу улеглись, и тут он вдруг вспомнил ещё кое-что. А Вэй — осиротевшая дочь семьи Цзинь. Няня, спасшая её, была послана её тётей. Её тётя — жена Фэн Чжэнбиня. И в то же мгновение все загадки разом получили ответ. Неудивительно, что Фэн Чжэнбинь, выпив фруктового чая, выплюнул — он не брезговал вкусом, он боялся, ему было страшно! Неудивительно, что А Вэй просила князя открыть гроб госпожи Цзинь — для неё было слишком важно, как та умерла. Неудивительно… — Значит, — голос маркиза Динси дрогнул, он заговорил совсем тихо. — Смерть Фэн Чжэнбиня… А Вэй посмотрела ему прямо в глаза и спросила: — Вы собираетесь на меня донести? Маркиз Динси перехватило дыхание, он поспешно замахал руками, снова и снова повторяя: — Нет, не то… Та, старшая, по локоть в крови. И эта, младшая, тоже не лучше. Могли ли они, поддерживая друг друга и дойдя до сегодняшнего дня, расходиться в вопросах мести? Но разве мог маркиз Динси пойти и донести? — Будь спокойна, — маркиз Динси выпрямился и дал обещание. — Я никому не скажу, ничего не скажу. Ни о том, как умер Фэн Чжэнбинь, ни о том, кто ты на самом деле. Я унесу это с собой в могилу. Наша резиденция маркиза Динси не имеет ничего общего с семьёй Фэн, а ты — моя родная внучка! В этот миг няня Вэнь высунулась из спальни: — Госпожа проснулась. А Вэй поспешно встала и зашла к ней. Маркиз Динси последовал за ней и, увидев, что Лу Нянь сидит на кровати, поспешно позвал: — А Нянь. Лу Нянь подняла веки, взглянула на него холодно и отстранённо — явно не расположена была с ним разговаривать. Маркиз Динси хотел сказать ей многое, но, помня о её здоровье и настроении, проглотил всё. А Вэй села на край кровати, взяла Лу Нянь за руку, убедилась, что рука не холодная и не горячая, и сердце её немного успокоилось. — Вы проснулись раньше, чем я предполагала, — сказала она с улыбкой. Лу Нянь ответила: — Спала неглубоко, всё время снились сны, но чувствую себя значительно бодрее. — Вы просто слишком напряглись, — мягко сказала А Вэй. — Как во время большого пира: сначала волнуешься, не купишь ли хорошего мяса и овощей, потом переживаешь, хватит ли сил в очаге, боишься, что гостей будет мало и останется много лишнего, а ещё больше боишься, что гостей будет много и не хватит. Едва подашь на стол — думаешь, понравится ли гостям еда. А когда пир кончится, всё убрано — тут-то и наступает расслабление, которое отдаётся ломотой во всём теле. Лу Нянь рассмеялась. А Вэй снова спросила: — Пирожные «драконий глаз» готовы. Будете сейчас? — Давай, — ответила Лу Нянь. — Есть хочется. Услышав это, няня Вэнь собралась было зайти в среднюю комнату, но маркиз Динси опомнился первым и, опередив её, тремя шагами принёс блюдо и услужливо подал Лу Нянь. Лу Нянь взяла одно пирожное, и маркиз Динси облегчённо вздохнул. Поскольку слоёные пирожные крошатся, он, чтобы крошки не падали на постель, подставил снизу такое же блюдо. Лу Нянь съела три штуки и только тогда взяла чашку с чаем прополоскать рот. А Вэй рассказала ей о дальнейших планах: — Сначала поедем в имение на несколько дней, а потом переедем жить поближе к Западной улице. Лу Нянь не возражала, сказала только: — Тогда завтра утром сначала пойдём в родовой храм, я хорошенько воздам благовония матери. Так и решили. Спустилась ночь. В саду Весеннего Сияния всё было как обычно — будто у Лу Нянь и не было приступа. Госпожа Сан и госпожа Лю заходили справиться и, убедившись, что с той, должно быть, всё в порядке, тоже пока успокоились. Лу Цзюнь метался с боку на бок до рассвета, а маркиз Динси и вовсе не сомкнул глаз всю ночь. Когда наступил день, Лу Нянь вместе с А Вэй отправилась в родовой храм. Она старательно протёрла поминальную табличку госпожи Бай, возложила благовония и молча постояла перед ней, не говоря ни слова. Немного погодя Лу Нянь приподняла бровь и внезапно улыбнулась. Повернувшись, она вышла из храма, прочь от его внутренней полутьмы: во дворе уже сиял солнечный свет. Лу Нянь взяла А Вэй за руку и сказала: — Пойдём, поедем в имение. Полгода назад, когда мать с дочерью вернулись в столицу, вещей у них было немного. Постепенно они приобрели кое-что ещё, и мало-помалу обставили дом. Цинъинь не поехала в имение. Когда найдут новый дом, она должна будет перевезти туда нужные вещи и всё там устроить, а то, что не забирают, сверить по описи с няней Яо и сдать в кладовую. Лу Цзюнь, узнав об их планах, остолбенел. Госпожа Сан уговаривала его: — Если старшей золовке спокойно и удобно — разве не хорошо? Ей обязательно жить в резиденции, чтобы ты ходил к ней под ругань и под побои? Лу Цзюнь притих. А Вэй и её мать уехали тотчас же. В имение не нужно было брать много вещей — только самое необходимое. Лу Нянь бережно завернула керамическую урну в ткань, уложила в специально сделанную для неё шкатулку подходящего размера и, прижимая к себе, села в повозку. Фэн Тай по поручению нашёл дом поблизости от Западной улицы. Требований было много, но резиденция маркиза платила щедро, так что место нашлось довольно быстро. Цинъинь съездила посмотрела, прибрала и внутри, и снаружи, перевезла туда сундуки, всё, что нужно, расставила и не забыла про жертвенный столик. За два-три дня в дом уже можно было заселяться. По решению А Вэй с собой забрали только Цинъинь да няню Мао, которая следила за огнём на кухне. Остальных госпожа Сан пристроила по другим местам, поручив няне Яо раз в декаду убирать сад Весеннего Сияния — на случай, если старшая золовка захочет когда-нибудь туда вернуться. Так сад, бурливший полгода, снова погрузился в тишину. Поздней весной цветы буйно цвели. В свой выходной день маркиз Динси неторопливо дошёл до сада Весеннего Сияния. Калитка была заперта, ему не хотелось посылать за ключом к госпоже Сан, и он перелез через стену. Когда он спрыгнул на землю, у него долго отходило онемение в ногах. «Старею», — подумал он. В молодости разве эта стенка была помехой? Он больше не молод; его дети выросли, но ничуть не стало легче. Он знал, что А Нянь и А Вэй эти дни живут в имении хорошо. У А Нянь больше не было приступов, готовила и кормила её А Вэй, а управляющий имением докладывал: «аппетит хороший». Ещё он докладывал, что А Нянь быстро учится ездить верхом и уже делает успехи. Эти рассказы бередили душу, хотелось тайком съездить в имение, издали взглянуть на неё в поле, но он боялся, что А Нянь будет раздражена его появлением. — Эх… — тяжело вздохнул маркиз Динси. Опустевший сад Весеннего Сияния казался безлюдным — всё недавнее оживление словно было лишь миражом, отражением луны в воде. Он толкнул дверь главной комнаты. На жертвенном столике больше не было урны, исчезли и подношения с курильницей; только большое кресло-качалка всё ещё стояло с краю. Маркиз Динси вынес его во двор, уселся так, как любила сидеть Лу Нянь, откинувшись. Весеннее солнце пригревало, не сильно жгло, и от него вскоре начинало клонить в сон. Когда-то он видел этот сад шумным и весёлым. Звонкий смех, всеобщее веселье. Госпожа Бай была живой и весёлой, и служанки с нянями вокруг неё были такие же. Дети, выросшие в этом смехе, знали заботы только смешные и пустяковые — тем более А Нянь и А Цзюнь были тогда такими маленькими. Они громко плакали и ещё громче смеялись. Тогда А Нянь была так близка с ним; он мастерил для дочери погремушку, сажал её на плечи и изображал лошадь, обещал купить ей много вкусного, сшить красивые платья и познакомить со многими подружками. Но, но потом… Он забыл, какие сладости любила А Нянь; он даже не знал, что она не любит яйца, разбитые в кипяток. Верхом — она только сейчас учится ездить верхом. И у неё не было много подруг: даже имея такие красивые наряды и украшения, от всего сердца она радовалась общению только с одной единственной. Прошло тридцать лет. А Нянь выросла, но заболела. Она смеётся, как прежде, громко и безудержно, но её облик во время приступа намертво врезался в память маркиза Динси. Она отдалилась от семьи. Она заботится о госпоже Лю, потому что та понимает её; она поддерживает жену А Цзюня, потому что та относится к ней с пониманием. Она с А Вэй живут, полагаясь друг на друга. Две бедные женщины не погрузились в безысходное горе, а, поддерживая одна другую, решили прорубить себе кровавый путь. Маркиз Динси глубоко вздохнул. Он вспомнил всё, что случилось за эти полгода. Они не мать и дочь, но гораздо ближе, чем многие матери и дочери. Когда у А Нянь приступ, она никого не узнаёт, может ударить, поранить. А А Вэй, боясь, как бы та не поранилась сама, подставляет руку под её стиснутые зубы — и пальцы у неё в крови. У А Нянь, когда она узнала её, началась истерика, она обнимала её и кричала «прости», и они рыдали вдвоём в обнимку. Они вместе ходили в присутствие, А Нянь на словах говорила «убеждать добродетелью», а А Вэй, взяв её под руку, уводила её, болтая о разной еде, чтобы успокоить её бурлящие чувства. Они вместе разгромили сад Цюбиюань: А Вэй подавала, А Нянь крушила — действовали слаженно. … Родная дочь А Нянь уже умерла. Та А Вэй из семьи Юй — в той керамической урне. Поэтому в новогоднюю ночь А Нянь собственноручно ставит на жертвенный столик пельмени. Шестнадцать штук — сколько лет было бы дочери, если бы она жила. Маркиз Динси никогда не видел её, не знает, как она выглядела, каков был её нрав. Он только успел узнать нынешнюю А Вэй. Этого ребёнка, который тоже прошёл через страдания, зовущего его «дедушка». Кулинарное мастерство А Вэй отменное, он пробовал много блюд, приготовленных ею — острых и сладких. А Вэй приносила ему на Дорогу тысячи шагов собственноручно сваренный фруктовый чай, а в его день рождения накрыла полный стол. Конечно, у А Вэй были свои виды, он, «приёмный дед», был у неё на втором плане, но тогда он был по-настоящему рад. И теперь, вспоминая, всё равно рад. Откинувшись назад всем телом, он заставил кресло-качалку двинуться — оно заскрипело, закачалось. Вроде бы весеннее тепло, солнечный свет, а он так одинок. Ради карьеры, ради расположения государя он всегда был сосредоточен на придворных делах, и вот несколько десятилетий пролетели как миг, а в итоге этот весенний свет словно осенний холод. Внезапно маркиз Динси вспомнил слова А Вэй. «Неужели такой достойный человек, как вы, действительно хочет остаться в одиночестве, покинутый всеми?» Эта фраза снова и снова звучала в его ушах, оглушая. Незаметно для него его взор затуманился. Маркиз Динси поднял руку и сильно провёл по лицу — ладонь оказалась влажной. Эмоции становилось всё труднее сдерживать, да в опустевшем саду Весеннего Сияния и не нужно было их сдерживать. Он закрыл лицо руками и горько заплакал.