Глава 132. Можно мне поставить ей благовония?

Сгустились сумерки. В резиденции маркиза Динси повсюду зажглись огни. Фэн Тай не нашёл господина в кабинете и послал людей спросить повсюду; не найдя, поставил в известность Лу Цзюня и госпожу Сан. Лу Цзюнь, услышав, не слишком забеспокоился. Отец хоть и немолод, но не какой-то дряхлый старик; ещё недавно он возглавлял отряд, выполняя поручение государя в Цзяннани; у него и сам крепкий, и навыки есть — ничего серьёзного случиться не может. — Он не выходил из дому? — спросил он. — У ворот спрашивали, говорят, не видели, чтобы господин выходил, и его карета, и лошади на месте, — доложил Фэн Тай. — А у наложницы спрашивали? — снова спросил Лу Цзюнь. — Спрашивали, — ответил Фэн Тай. — Наложница тоже не видела господина. Тут доложили, что пришла госпожа Лю. Няня Яо ввела её в комнату. Госпожа Лю спросила: — Посыльные от вас только что ушли, а у меня сразу мысль возникла: управляющий Фэн, вы смотрели в саду Весеннего Сияния? Фэн Тай сказал: — Госпожа с дочерью переехали, в саду никто не живёт, так что… Он посмотрел на госпожу Сан. Та сказала: — Господин ключа у меня не спрашивал. — Сходите посмотрите, — сказал Лу Цзюнь. — Даже без ключа отец при желании войдёт. Госпожа Сан кивнула, но на лице её отразилось сомнение. Если господин и вправду в саду Весеннего Сияния, то он наверняка думает о старшей золовке и А Вэй. И если они всей толпой явятся, а он будет в сильном волнении — неудобно получится. Невестке в таких отцовско-дочерних раздорах трудно советовать, но и сыну… Госпожа Сан взглянула на Лу Цзюня и подумала: этот, если скажет что не то, только масла в огонь подольёт. А что до Лу Чи — в этом деле кто угодно другой может наговорить чепухи, но не он. Тем не менее, Лу Чи идти не стоит. Подумав так, она просто отдала ключи Фэн Таю. Фэн Тай тоже оказался в затруднении и смущённо улыбнулся госпоже Лю. Госпожа Лю, видя это, вздохнула: — Я схожу, посмотрю. Настоящая или нет, но по статусу она всё равно наложница маркиза Динси, ей легче заговорить. В конце концов, она согласилась войти в резиденцию по просьбе госпожи, чтобы бороться с госпожой Цэнь. Теперь цель достигнута, и ей бы по справедливости уйти с честью. Но только недавно Цзю Нян сменила фамилию на Лу, и как раз тогда госпожа с дочерью переехали — если они тоже в спешке съедут, это будет словно дать маркизу Динси сперва одну пощёчину, а следом и вторую. Госпоже Лю было неловко. В конце концов, во всём свете только маркиз Динси знал, как она врёт не моргнув глазом. Несмотря на то, что она и в помине не была его женщиной, он всё же, скрепя сердце, признал Цзю Нян и при этом ни разу не дал той почувствовать себя чужой. Цзю Нян была обманута и ею, и госпожой, в душе она искренне верит, что вернулась в родную семью. А кроме того, за последнее время — может, оттого, что в резиденции хороший врач и хорошие лекарства, а может, оттого, что Цзю Нян больше не нужно думать о хлебе насущном и бояться, что её болезнь может ухудшить и без того небогатую жизнь, — когда она успокоилась, её здоровье заметно улучшилось. Ради дочери госпожа Лю готова была забыть о своём достоинстве и продолжала жить в резиденции, добросовестно исполняя свои обязанности. А коль скоро она пользуется чужим хлебом, то должна и впрячься, когда нужно. Она отомкнула замок, открыла ворота сада Весеннего Сияния и действительно увидела маркиза Динси. Тот спал в кресле-качалке, но проснулся от шума открываемой калитки, настороженно повернул голову и, только разглядев, кто пришёл, ослабил бдительность; тут же он заметил, что уже совсем стемнело. — Который час? — спросил он. Госпожа Лю ответила, вошла во двор и добавила: — Управляющий Фэн не мог вас найти, везде спрашивал. Я подумала, что вы, возможно, здесь, и пришла посмотреть. Маркиз Динси вздохнул: — Задремал. Госпожа Лю вошла в главную комнату и зажгла масляную лампу на столе. Потонувшая было во тьме комната сразу стала светлее. Маркиз Динси занёс кресло обратно в комнату, поставил на прежнее место, провёл рукой по подлокотнику и сел, не двигаясь. Госпожа Лю, видя это, посоветовала: — Соскучились по ним — съездите, повидайтесь. Маркиз Динси опешил. Госпожа Лю отодвинула стул и села: — Или вы хотите с кем-нибудь поговорить? Маркиз Динси горько усмехнулся. Кроме того, что нельзя рассказывать о происхождении А Вэй, остальное ему, по сути, некому было поведать. Но, возможно, из-за того, что он дал волю слезам во второй половине дня и сейчас его настроение выровнялось, он, взглянув на госпожу Лю, сказал: — Я просто думал о том, как трудно быть матерью. Ты тоже мать, у которой хворая дочь, поэтому и понимаешь А Нянь лучше других. Вспомнить, что ты тогда говорила в кабинете, — каждое слово верное. Госпожа Лю отозвалась: — Эти слова вам следовало бы сказать самой госпоже. — Я говорю, но А Нянь не хочет слушать. Сколько лет прошло — что ни говори, всё поздно. Буду твердить своё — она, чего доброго, ещё больше рассердится, — маркиз Динси с горечью покачал головой. — В этом я уступаю А Чжи. А Чжи молод, из-за госпожи Цэнь он не рассорился с А Нянь и А Вэй в пух и прах. Даже когда А Вэй напугала его до полусмерти и он нагрубил ей, не стесняясь в выражениях, А Вэй на него не обиделась. В молодости все чувства прямы: когда его напугали до смерти, он набросился на двоюродную сестру с руганью, а когда чужаки намеренно указывали пальцами на сестру и тётку, он засучивал рукава и полез в драку. Подумав об этом, он добавил: — Действительно, А Чжи меня превосходит. По правде говоря, сейчас душа не на месте — и страшно, и неловко: приближусь — им надоест, отойду подальше — боюсь, что уже не удастся исправить отношения. Госпожа Лю молча слушала его некоторое время, а потом неожиданно спросила: — Так вы поедете или нет? Она не стала ждать ответа, а продолжила сама: — В своё время земли Шу были далеко, по одному лишь порыву туда не добраться. А сейчас — всего-то два-три переулка, неужели уж и не доехать? У маркиза Динси перехватило горло. — Раз вы сегодня решили говорить со мной по душам, — сказала госпожа Лю прямо, — то я не стану вас утешать всякими глупостями. Вы уж не сердитесь, если скажу прямо и резко. Сейчас вы просто слишком много думаете. Те тридцать лет, что вы мало думали, вы разом наверстываете. Как такой клубок ниток распутаешь — неизвестно даже, где конец сыскать. Что до чувства вины, сожалений, горечи — госпоже они без надобности. Чем говорить ей об этом, лучше поглядите, что вы реально для них можете сделать. Сначала сделайте, а потом обсуждайте результат. Не прикидывайте, что выгадаете, а что потеряете: если много считать, в итоге одни потери останутся. «Рубить узел одним махом» — в словах древних есть своя правда. Маркиз Динси провёл ладонью по лицу. Слова госпожи Лю были для него словно удар колокола. Мысли, которые весь день путались под весенним солнцем и которые вконец заволокло туманом, вмиг прояснились. — Да, — он решительно кивнул. — Нужно для них больше делать. Не только умалчивать о происхождении А Вэй, но и сделать так, чтобы однажды, если она захочет, она могла открыто, безбоязненно стать Цзинь Шувэй. Дело дома Цзинь, великого наставника Цзиня — нужно его пересмотреть. Поскольку оно связано с делом о колдовских куклах и старыми придворными событиями, сколько же А Нянь и А Вэй будут этим заниматься, если он не приложит усилий — он всё-таки маркиз? Конечно, он разберётся в деле семьи Цзинь не ради того, чтобы А Нянь его простила, а ради того, чтобы порадовать её. После смерти госпожи Бай он считал, что все свои поступки идут во благо детей, но не подозревал, что они вредят им. За несколько десятилетий он, возможно, не сделал ни единой вещи, которая бы порадовала А Нянь по-настоящему. Он никогда ничего не делал и для настоящей внучки. Так что он поставит всё на карту ради А Вэй из семьи Цзинь. Это будет его благодарность. Благодарность за то, что А Вэй не дала А Нянь умереть в землях Шу. Благодарность за то, что А Вэй заменила собой ту, настоящую Юй Жувэй, и вытащила А Нянь с того света. Не бросила, не обессилела, из последних сил держала А Нянь за руку и шаг за шагом вытягивала её назад. На следующий день. Маркиз Динси, взяв с собой пирожное из фасоли, отправился в новый дом Лу Нянь и А Вэй. Этот дом находился в переулке Гуаньхуа, там же, где и Ласточкин переулок, — неподалёку от Западной улицы, но был гораздо оживлённее Ласточкиного переулка, где теснились одни высокие ворота. Дойдя до середины, он увидел дом с заново покрашенными воротами — это и был он. Цинъинь открыла калитку и впустила маркиза Динси. — Входной двор, в главном доме три комнаты, флигели справа и слева светлые, кухня просторная, во дворе колодец — воду черпать, еду готовить, стирать, мыть — удобно. Двоюродной барышне очень нравится, — рассказывала она. Маркиз Динси шёл и смотрел: — Ну и хорошо, хорошо. А Вэй и Лу Нянь в этот день в «Гуанкэлай» не пошли, сидели за каменным столом во дворе. На столе стояла миска с лесными ягодами — должно быть, привезли из имения пару дней назад. Лу Нянь ела ягоды, подняла веки, взглянула на маркиза Динси: — Вы сегодня не на службе? — В полдень посвободнее, вот и заглянул, — ответил маркиз Динси. Лу Нянь хмыкнула «угу» и больше никак не высказалась. Маркиз Динси и этому был рад — уж лучше никакой реакции, чем если бы она прямо выставила его за дверь. А Вэй взяла коробку со сладостями и открыла. Лу Нянь несколько дней отдохнула в имении, её настроение стало гораздо лучше, чем в самый тяжёлый момент. Она не стала вымещать злость на еде и тоже взяла одно пирожное. Увидев, что она ест с удовольствием, маркиз Динси немного успокоился и перевёл взгляд за их спины — в сторону главной комнаты. Дверь была распахнута настежь, он хорошо видел жертвенный столик у стены, а на нём — урну, курильницу, подношения. Подумав о том, что в урне, маркиз Динси чуть не заплакал, но сдержался и осторожно спросил: — Я… я могу поставить ей благовония? Лу Нянь не отказала. А Вэй пошла с маркизом Динси внутрь, взяла благовония, зажгла и подала ему. Маркиз Динси принял их, пристально глядя на маленькую урну, и глаза у него снова сами собой защипали. Он поспешно пересилил себя, поставил благовония в курильницу. Выйдя из горницы, А Вэй вернулась на своё место. Маркиз Динси собрался с духом: раз уж пришёл, он тоже сел за каменный стол. — А Вэй, — глубоко вздохнув, начал он, — я перед тем как прийти, снова всё тщательно обдумал и припомнил детали того давнего дела. Спрашивай, что хочешь знать. А Вэй переглянулась с Лу Нянь. Это было не совсем неожиданно, но всё же немного внезапно. На самом деле А Вэй не слишком подробно знала ход того дела. Все её сведения были от няни Вэнь, а няня Вэнь, в свою очередь, узнала почти всё от её тёти. Когда разразилось дело, наследный принц увяз в нём по уши, а её дед изо всех сил хлопотал за него. В ходе этого процесса дело становилось всё больше, в него втягивали всё новых людей. Дед тоже был втянут — и уже не выбрался. В столице тогда была паника, никто не смел открыто обсуждать произошедшее, а в тайных пересудах нельзя было отличить правду от вымысла. Тётя кое-что разузнала, но когда сверила с тем, что рассказывал Фэн Чжэнбинь, оказалось, что не всё сходится. Нельзя было сказать, что Фэн Чжэнбинь намеренно врал — просто тётя и сама не могла поручиться за достоверность слухов, ходивших в подполье. Хорошо, что она была достаточно проницательна: наказала няне многое и отправила её за пределы столицы. А потом дело о колдовских куклах было закрыто. Няня Вэнь, оказавшись далеко от столицы, могла полагаться только на слухи. Но дело превратилось в такой клубок, что даже находясь в столице, не всякий смог бы его распутать слой за слоем, что уж говорить о тех, кто был далеко. К тому же, если говорить по правде, точнее всех в этом деле могли бы разобраться те, кто был при дворе и пережил всё от начала до конца. — Рассказывайте, — сказала А Вэй. Маркиз Динси собрался с мыслями. — Самая большая беда великого наставника Цзиня — это создание клики. Наследный принц почитал его как наставника, да и сам великий наставник Цзинь имел учеников по всему свету. Многие годы у него действительно было много близких учеников, и среди них немало видных придворных сановников. При этом они были в хороших отношениях и с наследным принцем, а сам наставник имел со многими денежные связи. А Вэй опешила: — Денежные? — Сначала взялись за графа Сунина и других. У нескольких семей были обороты в меняльной лавке «Баоюань», и «Баоюань» предоставил бухгалтерские книги, — вздохнул маркиз Динси. — И что же? У тех семей обнаружились кое-какие проблемы, но не очень серьёзные, но вот неожиданно всплыли долговые расписки великого наставника Цзиня — большие и малые, и на каждой стояла его собственная подпись. А Вэй изумилась и спросила с недоверием: — И это можно считать уликой? Это же явный оговор! Мой дед не дурак! Если бы он и впрямь создавал клику и одалживал деньги для каких-то дел, стал бы он делать это от своего имени? Даже такой человек, как Ван Цинху, знает, как подставить дальнего родственника, чтобы тот был только на подставных бумагах. Неужели мой дед этого не понимал? Его каллиграфия славилась на весь свет, его прописи расходились повсюду — разве не нашлось бы кого-то, кто умеет подражать его почерку? Как можно было поверить таким вещам… Вдруг она почувствовала тепло на ладони. А Вэй опустила взгляд — Лу Нянь сжимала её руку. Волнение и гнев понемногу улеглись. А Вэй ответным пожатием выдавила улыбку: — Я понимаю. Гром и дождь — всё монаршья милость. Что улика, что оговор — зависит от того, куда направит знамя тот, кто этим воспользуется, и на чью сторону склонится сердце того, кто сидит на драконьем троне. Результат — вот ответ. Наследный принц был лишён титула, два принца погибли, один сослан, сколько сановников было казнено вместе с семьями. Государь Юнцин поверил, что наследный принц устроил дело с колдовскими куклами, — значит, все, кто был на стороне принца и помогал ему, виновны. А раз виновны — значит, всё это улики. Говоря это, А Вэй держалась спокойно, но боль, звучавшая в её словах, говорила о том, как глубоко она пережила эту истину. Маркиз Динси, тоже много лет служивший и питавшийся от щедрот императора, сам всё это понимал, но слышать такое из уст молодой А Вэй было ему невыносимо больно. Разве можно так прочувствовать, не зная, что такое императорский указ, которым рушат целые семьи? Слуга не смеет упрекнуть государя в ошибке. Даже сейчас, зная, что дело о колдовских куклах — ошибка, маркиз Динси не мог просто выйти к подножию золотого трона и заявить: «Ошиблись — так исправьте!» Пересмотр дела имеет свои правила и порядок, его нельзя взять голым упорством. — Я видел те надписи своими глазами, — маркиз Динси овладел собой и обратился к А Вэй. — Они слишком, слишком сильно походили на почерк великого наставника Цзиня — не только внешне, но и по сути. А Вэй обескураженно замерла. Подделать почерк — нетрудно, но подделать так, чтобы не отличить, — очень трудно. Каллиграфия деда… А Вэй два года в имении в Шу копировала его прописи, сумела уловить внешнее сходство, но обмануть настоящего знатока она бы не смогла. Впрочем, тех, кто разбирается поверхностно, она бы провела. Используя внешнее сходство, она подделала предсмертное письмо Фэн Чжэнбиня, а также тайком написала записочку от имени тёти, чтобы напугать Фэн Чжэнбиня. С предсмертным письмом ей помогло то, что под рукой были переписанные Фэн Чжэнбинем сутры, к тому же он много лет писал канцелярским почерком тайтали и давно не упражнялся в стиле Цзиня; он подрастерял навык, а в конце письма почерк и вовсе стал неразборчивым — вот А Вэй и воспользовалась этим. Тётя с детства училась у деда и получила от него наставления, но и её почерк всё равно нельзя было назвать по-настоящему близким к дедову. А Вэй могла обмануть всего лишь Фэн Чжэнбиня, который тогда был не в себе. Но сейчас маркиз Динси говорит, что на поддельных уликах почерк был похож и внешне, и по сути. Это не то, чего можно достичь легко. — Тот человек, должно быть, был большим мастером каллиграфии. Он, наверное, намеренно упражнялся много лет. А может, и не намеренно — ведь в те времена учившихся стилю Цзиня были пруды пруди. Однако у настоящего мастера есть своя внутренняя суть. Начинают все с копирования, но по мере роста мастерства человек естественным образом привносит своё, у него появляется свой стиль. Он упражнялся очень усердно, но при этом сумел спрятать свою собственную манеру и писал только стилем Цзиня. У него был большой талант к подражанию почерку. А Вэй подвела итог, и тут её осенило. Она так увлеклась мыслями о почерке, что упустила из виду другую проблему. — Меняльная лавка «Баоюань»? — пробормотала А Вэй. — Поддельные долговые расписки попали в «Баоюань», а потом их изъяли. Какую роль в этом сыграла «Баоюань»? Сама лавка подсунула эти бумаги, или они, ничего не зная, просто предоставили книги по требованию властей, а чиновник, который вёл расследование, уже подбросил подделки? Маркиз Динси выпрямился, лицо его стало серьёзным. — Честно говоря, раньше я над этим не задумывался. Казалось бы, любое предположение возможно, — глубоко вздохнув, он признался. — То, что я сейчас скажу, — это мои собственные догадки, к которым я пришёл прошлой ночью. За «Баоюань» стоит дом Аньго, ты знаешь? Видя его такую осторожность, А Вэй тоже невольно напряглась и кивнула. — Слыхала. — Это только слухи, но я думаю, что тут недалеко от истины, — сказал маркиз Динси. — У герцога Аньго есть племянник по имени Чжан Чжэньли. Он занимает пост заместителя начальника Судебной палаты. Мои подозрения на герцога Аньго возникли из-за одного случая много лет назад. Я пил с великим хранителем Цэнем, и тот, захмелев, обронил фразу: дескать, Чжан Чжэньли необычайно хорошо пишет — неважно, официальным канцелярским стилем или курсивом, скорописью или уставным — во многом упражнялся. И ещё сказал, что сам перед ним как перед небом. Великий хранитель Цэнь, должно быть, просто хотел похвалить искусство Чжан Чжэньли, под влиянием вина сболтнул лишнего, а протрезвев — забыл. Маркиз Динси тоже тогда не придал значения этой пьяной фразе. И только прошлой ночью, ворочаясь с боку на бок, перебирая в уме дело семьи Цзинь, он вдруг вздрогнул и связал одно с другим. Тот, кто увлекается каллиграфией, как мог не упражняться в распространённом стиле Цзиня? А уж сам великий хранитель Цэнь писал великолепно, и если уж он хвалил Чжан Чжэньли, восхищаясь им и признавая, что тот лучше его, — значит, Чжан Чжэньли, быть может, и впрямь умел передать и внешнее, и внутреннее. — Кто заварил дело о колдовских куклах — сказать трудно, — медленно проговорил маркиз Динси. — Но что касается того, как в это дело втравили великого наставника Цзиня, — лавка «Баоюань» и стоящий за ней дом Аньго чистыми быть никак не могут.