Глава 139. Её домашнее имя — А Вэй, Цзинь Шувэй

Императорский кабинет. Император Юнцин просматривал документы, представленные Управлением усмирения. Дело о подтасовке на экзаменах было раскрыто быстро и аккуратно; оно, разумеется, повлияло на весенние экзамены этого года, но отрицательные последствия удалось свести к минимуму. Итогом он был в целом доволен. — Цэнь Вэньюань поглупел, — единственное, что он сказал Шэнь Линьюю в итоге. Шэнь Линьюй не стал высказывать перед государем никаких лишних суждений, а лишь заметил: — Старый господин Гао всё это время был озабочен этим делом, прошлой осенью я даже ездил к нему на родину. Теперь, когда есть результат, я хочу послать Юаньцзина, чтобы он подробно доложил старому господину. — Это следует сделать, — император Юнцин кивнул и обратился к главному евнуху Хаю: — Приготовь лекарства и подарки, пусть Юаньцзин захватит с собой. Главный евнух Хай принял повеление. Император Юнцин опустил бумаги, откинулся на спинку стула и с головы до ног оглядел Шэнь Линьюя. В ранние годы, должно быть, из-за того, что сыновей у него было слишком много, он не обращал внимания на младших, особенно на двенадцатого, чья мать была низкого происхождения и умерла при родах. Позже он отдал его в другой род, и это было взвешенное решение, которое устраивало все стороны. Тот шаг действительно был очень удачен. Для самого императора Юнцина, для много взявшей на себя покойной императрицы, для попавших в трудное положение Чэнпин и её мужа, для самого двенадцатого сына — для всех это было благом. Однако кто бы мог подумать, что пройдёт ещё несколько лет, и у него окажется нехватка сыновей! Конечно, за это время родились ещё несколько совсем маленьких, но взрослых принцев стало наполовину меньше. Да и те немногого стоили. Как ни посмотри, никто из старших братьев не обладал способностями Шэнь Линьюя в делах, а после того, как тот приобрёл опыт в Управлении усмирения, стало ясно, что у него есть и решительность. Неудивительно, что все стремятся с ним сблизиться. — Позавчера приходили А Чун и А Чжань, говорили, что звали тебя на вино, да ты не пошёл, — император Юнцин побарабанил пальцами по столу. — Я знаю, что ты занят, но даже занятой человек должен есть и пить. Когда закончишь с делами, нужно и отдыхать, и развлекаться, чтобы твоя мать, когда приходит ко мне, не твердила без конца, что ты ночуешь в Управлении усмирения и что это я тебя завалил работой. — Пятый и девятый принцы любезно пригласили меня, но в прошлый раз я действительно не мог отлучиться, — сказал Шэнь Линьюй. — Как-нибудь я приглашу их на вино, позову и остальных — восьмого, десятого, одиннадцатого. — Только старших зовёшь, а младших нет? — небрежно спросил император Юнцин. Шэнь Линьюй приподнял бровь, ответив как само собой разумеющееся: — Они же младше меня, куда ж их звать на вино? Император Юнцин от души рассмеялся, пребывая в хорошем настроении: — Я ещё не спросил: дело раскрыто — что бы ты хотел получить в награду? Шэнь Линьюй именно этого и ждал. Его расслабленный вид исчез, он стал почтительным и сказал: — Я хотел бы навестить дворец Шухуа. Главный евнух Хай как раз разливал чай — услышав эти слова, он сжал руку с чайником. Он быстро взглянул на императора Юнцина и, конечно, увидел, что улыбка на его лице померкла. Увы! Раньше он просился раз в году, в конце года. Отчего же этим летом князь… — Я говорю тебе — будь поближе с А Чуном и остальными, а ты мне тут про Шухуа? — спросил император Юнцин сурово. Шэнь Линьюй опустил глаза: — На днях мать напомнила мне об одном случае из моего детства, я его почти не помню и хотел бы расспросить старшего брата. — Что за случай, который непременно нужно у него спрашивать? — рассердился император Юнцин. — У тебя что, больше никого не осталось? — Никого, — Шэнь Линьюй поднял глаза на императора Юнцина. — Кроме людей из резиденции старшей принцессы, никто не помнит меня в детстве лучше, чем старший брат. Император Юнцин, который уже завёлся было, при этих словах остыл наполовину. Действительно, он не знал. После того как Шэнь Линьюй был отдан в другой род, он приезжал кланяться только по праздникам, и император Юнцин даже не удосуживался присмотреться к нему. — И что за случай, который непременно нужно выспрашивать?! — императору Юнцину было неловко, но поскольку это была «награда», он несильно выбранил сына и добавил: — В последний раз! Шэнь Линьюй пропустил брань мимо ушей: результат был достигнут. Тогда он сказал: — Есть ещё одно дело, о котором я должен доложить государю. Император Юнцин жестом велел ему говорить. — В следующем месяце будет семидесятилетие вдовствующей императрицы. Моя мать говорила, что у неё есть кое-какие мысли, хотела бы устроить торжество, — сказал Шэнь Линьюй. Это было важное дело. Император Юнцин кивнул: — Так пусть приходит ко мне, поговорим. Шэнь Линьюй вышел из императорского кабинета и, остановившись под навесом, медленно выдохнул. Сегодня он дважды прикрылся матерью, и на душе у него было немного совестно. На обратном пути надо будет заехать в «Гуанкэлай» и купить ей сладостей… Кстати, о сладостях — нужно их забрать. Он заказал их госпоже Юй ещё два дня назад, как раз на сегодня. Шэнь Линьюй давно решил использовать закрытое дело об экзаменах, чтобы выпросить у императора эту милость. В винном доме «Гуанкэлай» А Вэй готовила пирожные «лотос». Дело нехитрое, но требующее времени. В жаркий летний день, пока ещё не распустились настоящие лотосы, можно было отведать их подобие. Когда Шэнь Линьюй пришёл, заготовки уже опускали в масло, и лепестки «распускались». — Простите за беспокойство, госпожа Юй, — сказал он, глядя на неё. — Я принёс коробки, уложите в них. Не то чтобы коробки из «Гуанкэлая» плохи, просто во дворце привыкли к особой изысканности. Тем более одну из них нужно отнести во дворец Шухуа. Там заточён мой старший брат, условия очень строгие. Мы с ним очень близки. А Вэй, осторожно переворачивая пирожные, подняла на него глаза. Свергнутый наследный принц Ли Жун, центр дела о колдовских куклах. А что до их близости… Ей показалось, что Шэнь Линьюй на что-то намекает. — В самом деле? — спросила она. Шэнь Линьюй кивнул и оставил эту тему. Госпожа Юй осторожна, перегибать палку не стоит — надо действовать постепенно. Во второй половине дня Шэнь Линьюй с коробками сладостей вошёл во дворец. Стояло лето, но, когда он приблизился к дворцу Шухуа, небо затянуло тучами, стало сумрачно. Евнух Сюй, увидев Шэнь Линьюя, очень удивился: — Вы… — Получил дозволение государя, — с улыбкой сказал Шэнь Линьюй. — Пришёл проведать старшего брата, невестку и Кэ-эра. Евнух Сюй поспешно проводил его внутрь. Ли Кэ как раз заучивал что-то наизусть; услышав голоса, он не перестал повторять, но повернулся всем телом и вытянул шею к окну — глаза у него засияли, как звёзды. Ли Жун, покачав головой, усмехнулся: — Ладно, потом доучишь. Ли Кэ, сияя от радости, выбежал прочь, крича: — Дядя! Шэнь Линьюй передал коробки евнуху Сюю, подхватил Ли Кэ на руки и сказал: — Раздайте, пусть и старший брат попробует. Евнух Сюй, открыв коробку, похвалил: — Изысканно! — и добавил с улыбкой: — Его высочество не любит сладости. — Сегодня он непременно их попробует, — сказал Шэнь Линьюй. Евнух Сюй, посмеиваясь, пошёл готовить. Ли Жун, увидев, как Шэнь Линьюй внёс Ли Кэ, не знал, то ли смеяться, то ли плакать: — Ты что, балуешь его. — Пока есть возможность поносить на руках — поношу, — ответил Шэнь Линьюй. Ведь Ли Кэ с самого рождения лишь немногие могли взять его на руки, хотя он был самым драгоценным. Он расспросил об учёбе Ли Кэ, после чего того увели в другую комнату. Улыбка на лице Ли Жуна померкла; он недоумённо смотрел на младшего брата: — Зачем ты пришёл в это время? В Шухуа хоть и нет чужих глаз, но едой не обижены. Не стоит из-за таких пустяков вызывать недовольство отца. Шэнь Линьюй сжал губы: — Цэнь Вэньюань пал. Ли Жун замер. — Не по обвинению в колдовстве — он устроил подтасовки на экзаменах двадцать девятого года, собирался повторить в этом году, но был остановлен, — Шэнь Линьюй пристально смотрел на него. — Я производил у него обыск. Он признался, что тогда оклеветал великого наставника Цзиня, и сказал, что младший наставник Чжоу невиновнее всех и начать пересмотр нужно с него. Я изучил дело младшего наставника Чжоу, если пересматривать дело о колдовских куклах, его невиновность станет одним из доказательств. Лицо Ли Жуна стало ещё мрачнее, он понизил голос, но не смог сдержать гнева: — Я каждый раз твержу тебе: не трогай! Не трогай! Нельзя! Отец… Неужели ты хочешь… Шэнь Линьюй перебил его: — Чжан Чжэньли, тот самый племянник герцога Аньго, он, кажется, великий мастер каллиграфии. Я найду способ испытать его, посмотреть, правда ли он одинаково хорошо владеет и скорописью, и полускорописью, и уставным письмом, и способен ли подделать настолько искусно, что не отличить стиль семьи Цзинь. Ли Жун, обессиленно вздохнув, проговорил: — Линьюй, послушай совета. Шэнь Линьюй улыбнулся в ответ: — А я тебе советую: не отговаривай меня от пересмотра дела. Ли Жун бессильно покачал головой. — Старший брат, если хочешь, чтобы я шёл быстрее и увереннее, расскажи мне побольше, — уговаривал Шэнь Линьюй. — То, что я выясню сам, всё равно будет меньше, чем знаешь ты, и медленнее. Ли Жун молчал. Шэнь Линьюй понимал, что его не так легко разговорить, и не давил. — У великого наставника Цзиня была маленькая внучка, — спросил он. — Ты помнишь её, самую младшую? Возможно, этот вопрос не был таким острым, как предыдущие, и Ли Жун, немного успокоившись, припомнил: — Помню. Симпатичная такая девчушка, наставник её обожал. Кстати, и ты её в детстве видел. Теперь удивился Шэнь Линьюй: — Я? Я совершенно не помню. — Не помнишь — не удивительно, — вздохнул Ли Жун. — Тебе тогда было пять или шесть, а может, и меньше. Так давно, точно не припомнить. Шэнь Линьюй сглотнул и медленно спросил: — Как её звали? — Её домашнее имя — А Вэй, — ответил Ли Жун. — Цзинь Шувэй. Тук. Тук. Шэнь Линьюй услышал, как колотится его сердце. Он не знал, как описать свои чувства. Всё вдруг стало зыбким, невесомым. Если раньше у него было семьдесят-восемьдесят процентов уверенности, то теперь сомнений почти не осталось. Та, кто вернулась в столицу вместе с госпожой Лу, — не Юй Жувэй, а Цзинь Шувэй. Случайность или судьба — у обеих, и у маленькой внучки семьи Цзинь, и у дочери госпожи Лу, было домашнее имя «А Вэй». Юй Жувэй была болезненной, а обстановка в семье Юй… Возможно… Цзинь Шувэй осталась одна-одинёшенька, они с госпожой Лу жили вдвоём, опираясь друг на друга. Госпожа Лу дала ей законное и безупречное положение, а Цзинь Шувэй отплатила ей поддержкой и заботой родной дочери. Потому что она по фамилии Цзинь — она внучка великого наставника Цзиня. Все прежние догадки сходились к этому концу. И Фэн Чжэнбинь, которого выворачивало от фруктового чая, и священные тексты, сожжённые второго ноября, и жертвоприношение перед вскрытием гроба, и её рассерженная спина, когда она уходила с зонтом… Однако этот конец был для Шэнь Линьюя лишь началом. Подумать и догадаться — одно, а услышать от неё самой признание — совсем другое, их разделяли тысячи гор и рек. Кто же станет раскрывать такие глубокие тайны первому встречному? Невольно Шэнь Линьюй сжал кулак, но тут же разжал. Ли Жун, заметив его странное состояние, спросил: — В чём дело? — Она, я хотел сказать та самая А Вэй из семьи Цзинь, — Шэнь Линьюй постарался говорить как можно спокойнее, — должно быть, она выжила. Я видел её. Глаза Ли Жуна внезапно расширились. Шэнь Линьюй едва заметно улыбнулся, всё так же медленно, искренне, умоляюще произнёс: — Она не сдалась. Это она загнала Фэн Чжэнбиня в угол, это она стояла за тем, чтобы вскрыть гроб госпожи Цзинь и выставить её истинную смерть на всеобщее обозрение. И я не сдался. Я знаю, чего ты боишься, брат, но меня тебе не отговорить. В двенадцатом месяце прошлого года ты сказал, что хочешь, чтобы Кэ-эр смог выйти отсюда, но ты знаешь, какой у отца нрав, и Кэ-эр растёт в Шухуа, год за годом. Но ты и вправду сдался, брат? Ты смирился с судьбой — и хочешь, чтобы невестка и Кэ-эр тоже смирились? Ли Жун молчал, лишь в груди его бушевали волны — и он один ведал об этом. Шэнь Линьюй подвинул к нему стоявшее на столе нетронутым блюдце с пирожными «лотос». — Их собственноручно приготовила госпожа Цзинь. Попробуй, брат. С этими словами он встал и ушёл. Он знал, что Ли Жуну нужно время. Ворота Шухуа снова закрылись. Ли Жун сидел неподвижно, глядя на лежавшие перед ним пирожные. В памяти всплыл маленький шарик: черты лица уже не разобрать, но, кажется, до сих пор слышен её серебристый смех и жалобный плач. Пролетело столько лет. Наконец Ли Жун дрожащей рукой взял одно пирожное и поднёс ко рту. Ароматное, маслянистое, с лёгкой сладкой начинкой, хрустящие крошки упали на стол. Красная верхушка «лотоса» была столь яркой, словно запеклась кровь. А он видел реки крови. Столько людей лишились домов, были казнены целыми семьями. Его братья, родня по матери, родня со стороны жены, его наставники, бесчисленное множество народа внутри и вне резиденции наследника… Из-за него они погибли. Прошли годы, и Ли Жун узнал, что у его наставника выжил один маленький ребёнок. Он проглотил пирожное, взял другое, и ещё одно — мелкие крошки сыпались на стол, и на них падали прозрачные капли. Вошла госпожа Се, его супруга; увидев, что творится, она тихонько отослала следовавшего за ней Ли Кэ, а затем подошла к Ли Жуну, тихо позвала его «ваше высочество» и налила чаю. Ли Жун запрокинул голову, выпил чай и снова взялся за пирожное. Госпожа Се молча сидела рядом, пока блюдце не опустело, и Ли Жун беззвучно не зарыдал в голос. Незаметно и её глаза покраснели. Она не знала, о чём говорил Шэнь Линьюй, но раз Ли Жун так расстроился — значит, снова зашла речь о деле с колдовскими куклами. Снаружи в беспомощном отчаянии стоял под навесом Ли Кэ. Евнух Сюй, со слезами держа его за руку, тоже вытирал глаза, отворачиваясь. Прошло много времени, прежде чем Ли Жун кое-как успокоился. Госпожа Се смочила платок и дала ему умыться. Ли Жун откинул голову, накрыл лицо платком, прижал его руками и хрипло проговорил: — Линьюй сказал, кто-то выжил. Я раньше не знал, я только теперь понял, что, даже если выживет хоть кто-то один, и то можно быть благодарным… Слёзы госпожи Се потекли ручьём: — Как хорошо, что они живы. Зажглись первые фонари. Шэнь Линьюй вошёл на задний двор «Гуанкэлая». Сяоцзяо сидела за каменным столом и сама ела из миски яичный пудинг. Увидев его, она застенчиво улыбнулась. А Вэй вышла из кухни. Они встретились глазами. Шэнь Линьюй, глядя на неё, слегка поклонился и позвал: — Госпожа А Вэй. А Вэй, остановившись, переспросила: — Как меня назвал князь? — Госпожа А Вэй, — Шэнь Линьюй не стал исправляться. — Так я вас и буду называть впредь. А Вэй чуть сжала ладонь, впиваясь ногтями, и пристально посмотрела на него. Похоже, князь догадался. Но она не признается — да и незачем. — В очаге ещё осталась яичный пудинг. Будете? — спросила она, приподняв бровь. Шэнь Линьюй усмехнулся.