Глава 143. И дядя иногда бывает полезен

Чжан Чжэньли опустил глаза на кисть в своей руке. Надо сказать, это не совсем совпадало с его ожиданиями. Начать с альбома образцов — он мог бы поговорить о нажиме кисти, о структуре иероглифов, о силе нажима — это была его сильная сторона. Даже если бы он и хотел скромничать, нескольких поверхностных замечаний хватило бы, чтобы удовлетворить интерес «невежды» госпожи Лу. Времени мало, подробно рассказать не получится, можно под благовидным предлогом перевести разговор на другую тему — это было бы не слишком резко. Но что бы там ни было, Чжан Чжэньли никак не ожидал, что сразу же придётся браться за кисть. А Лу Нянь, как назло, действовала не по правилам. Это было неприятно Чжан Чжэньли, который привык всё готовить заранее. — Вы… — нахмурился он, положил кисть на подставку из зелёной глазури, стараясь перехватить инициативу. — Даже для копирования нужно сначала понаблюдать. — Вы не будете писать, господин Чжан? — спросила Лу Нянь. Не дожидаясь ответа, она продолжила: — Раз не пишете — тогда всё уберу. Стол нужен для вина. Это прописи моей матери — я их хоть в закорючки перерисую, она смеяться не станет. А вам, господин Чжан, с какой стати смеяться непонятно почему? Если бы вы не были гостем князя, не видать бы вам сегодня ни капли вина. Она быстро сложила бумаги, опустила кисть в воду для промывки, накрыла тушечницу — и вот уже почти целый заставленный стол был приведён в порядок. Чжан Чжэньли смотрел на Лу Нянь и чувствовал, что от неё так и веет пренебрежением. Мол, не суйся не в своё дело. Подумав так, он неловко сжал губы. Раз госпожа Лу согласна быть мышкой, он-то, Чжан Чжэньли, уж точно не собака! Однако у него была цель: несмотря на её переменчивый нрав, он сдержал гнев, отступил и извинился. — У меня и в мыслях не было смеяться над вами, — сказал он. — Я не хотел проявить самонадеянность. Просто я не знаком с почерком вашей матери, поэтому не решался сразу взять кисть. Вы можете рисовать закорючки, а я — посторонний человек и к тому же младший, должен быть осторожен, приступая к копированию. Нужно сначала изучить начертание, составить мнение, и только потом писать — иначе это будет неуважением к покойной. Лу Нянь окинула его взглядом, не говоря, верит или нет; она снова достала отложенные было прописи. Поскольку это были реликвии покойной матери, подала она их не так грубо, как сунула кисть, — можно сказать, вручила обеими руками. — Коль скоро вы, господин Чжан, так серьёзны, изучите хорошенько, понаблюдайте, чтобы я увидела, как знаток копирует, — сказала Лу Нянь, взяла сосуд для промывки кистей и вышла вылить воду. Чжан Чжэньли остался в комнате один и поневоле открыл альбом. Он любил каллиграфию. Многие годы он сумел собрать для изучения образцы как древних мастеров, так и современных, но прописи госпожи Бай видел впервые. Надо сказать, почерк был хорош. Тот, кто сумел заслужить похвалу вдовствующей императрицы, непременно обладал чем-то особенным. Почерк госпожи Бай с первого взгляда казался строгим и достойным, но при ближайшем рассмотрении в нём чувствовалась лёгкость, изящество. Было в этом что-то притягательное. Говорят, почерк отражает человека. Чжан Чжэньли не знал госпожу Бай, но мог по её письму кое-что понять о её натуре. Конечно, почерк Лу Нянь тоже был красноречив. Размашистый, своевольный — очень похож на её неожиданный нрав. Для Чжан Чжэньли скопировать почерк госпожи Бай было нетрудно, а уж схватить лишь внешнее сходство — и вовсе просто. Обмакнув палец в воду, он словно кистью написал на столе две-три иероглифа. Когда Лу Нянь вернулась, он тут же стёр их. Она заметила и насмешливо спросила: — У господина Чжана высокие требования, боитесь плохо написать — вот даже взглянуть никому не даёте? Подначивая, она говорила, что хотела, и ей было всё равно, клюнет Чжан Чжэньли или нет. Он уже открыл рот, чтобы сказать пару слов о размазанной по столу влаге, но Лу Нянь даже не взглянула, а просто поставила сосуд для промывки на место в этажерку. Осторожность, шаг за шагом, — это не её стиль, и для борьбы со скрытным, самолюбивым Чжан Чжэньли это не годится. Гораздо лучше действовать, как сейчас, — то правдой, то выдумкой, путаными ударами, чтобы он не мог разгадать её истинные намерения. Лу Нянь не смотрела и не слушала, но Чжан Чжэньли всё же не мог оставить её слова без внимания: — Написанное кончиком пальца — не то что кистью. Лу Нянь, разбиравшая в это время вещи на этажерке, внезапно обернулась. Она стояла вполоборота, рядом с ней — письменные принадлежности. В подставке торчало четыре-пять кистей, на вешалке висели ещё три, рядом лежало три тушечницы, а на нижней полке, в ту сторону, куда указывала Лу Нянь, — стопы бумаги. — У знатоков и впрямь свои тонкости, — улыбнулась Лу Нянь. — Волчья кисть, заячья кисть? Бумага «белый олень» или «нефритовые пластины»? Тушь из сосновой сажи или из масла? Неудивительно, что вы не захотели писать — наши кисти, тушь и бумага для вас слишком грубы. Верно, «хочешь сделать дело хорошо — сначала приготовь хорошие инструменты». Что ж, извините, это я вас затруднила. Всё это для девочки, чтобы она училась кисть держать — не чета тому, к чему вы привыкли. Чжан Чжэньли: … В каллиграфии, конечно, есть свои тонкости, но это всё — не более чем приятные излишества. Никогда не было, чтобы хороший каллиграф, лишившись привычных принадлежностей, вдруг потерял всё своё мастерство. Чжан Чжэньли не верил, что Лу Нянь этого не понимает. Она прекрасно понимала, но намеренно цеплялась — из-за того самого его смешка, который «насмешкой» не был. Эта женщина злопамятна, мелочна, рассчётлива, делает что вздумается. Прежде он много слышал о ней, но только при личном столкновении понял, что она ещё хуже, чем в слухах и в тех историях, что доносились из Шуньтяньской управы в прошлом году. Она живёт по своим правилам, и её поступки невозможно предугадать, исходя из здравого смысла. Он хотел действовать, придерживаясь заранее продуманных фраз, но Лу Нянь не собиралась с ним сотрудничать. Она в любой момент могла пинком перевернуть стул — стоит ей только захотеть. Чжан Чжэньли решил, что, возможно, ему стоит сменить тактику. Лу Нянь протянула руку и сказала: — Раз нашим инструментом вы брезгуете, верните мне матушкины прописи. — Что вы, госпожа Лу, — сказал Чжан Чжэньли. — Разрешите мне ещё немного посмотреть, а потом я напишу тем, что здесь есть. Лу Нянь мельком глянула на него: — Кто возьмёт — тот и уберёт. — Разумеется, я приведу всё в порядок, — ответил Чжан Чжэньли. Лу Нянь, добившись своего, больше не стала с ним разговаривать и вышла из комнаты. Тем временем. Шэнь Линьюй стоял у кухни, время от времени поглядывая на хлопочущую А Вэй. В час, когда в «Гуанкэлай» было много посетителей, на кухне царила суета. Шэнь Линьюю не стоило там находиться — даже если бы он тихо стоял, он бы только мешал. Что касается маленькой комнаты, госпожа Лу устроила там целую выставку — очевидно, с умыслом. Шэнь Линьюй не собирался лезть, как дурак; он только видел, как Лу Нянь входила и выходила. Он не слышал, о чём они говорили, из-за угла обзора не мог прочитать всё по губам, только уловил отдельные фразы, примерно догадываясь о сути. Шэнь Линьюй размышлял, когда увидел, как в полуоткрытую калитку заднего двора вошёл чей-то силуэт. Пришедшим оказался Лу Чжи. Завтра в академии у него выходной, поэтому сегодня после полудня его уже отпустили. Едва он переступил порог резиденции маркиза Динси, как ему передали, что няня Вэнь просит его прийти в «Гуанкэлай», и Лу Чжи сразу же отправился туда. Увидев Шэнь Линьюя, Лу Чжи, до того расслабленный, мгновенно напрягся и почтительно поклонился: — Князь. Шэнь Линьюй приподнял бровь: — Твоя двоюродная сестра на кухне. Лу Чжи, заглянув в окно, позвал её. А Вэй сделала ему знак: — Не знаешь, что сначала нужно поздороваться с тётей? Лу Чжи знал. Просто он сразу не увидел её, думал, что она, как обычно, в отдельной комнате на втором этаже, и не ожидал, что она выйдет из той маленькой комнаты. Он поспешил к ней, позвал «тётя» и только тогда заметил Чжан Чжэньли. Он не знал его, но по одежде и манерам понял, что это чиновник не из простых. Он ждал, что тётя представит его, чтобы он мог соблюсти этикет и поклониться, но Лу Нянь, словно и вовсе не помнила, что здесь есть посторонний, принялась отчитывать его: — Ещё ничего. Сегодня сразу вернулся в резиденцию, не пошёл шляться. Лу Чжи неловко улыбнулся: — Тётя, я исправился. — Хорошо, что знаешь, что нужно исправляться, — Лу Нянь, прислонившись к столбу, стояла вразвалку, скрестив руки на груди. — Это всё А Вэй умеет — в четырнадцать лет так отлупила, что ещё можно вразумить. А твой отец — тот ещё мерзавец. Если бы я его в своё время побила посильнее, может, и он был бы сейчас более-менее человеком. Нет, я слишком мягко с ним обходилась, вот и получила такого брата, который не отличает добра от зла, родных от чужих, — поделом мне. Лицо Лу Чжи то бледнело, то краснело. Тётя оставалась тётей, она всегда так разговаривает. Он привык и не собирался перечить ей из-за пары слов, просто ему было стыдно. Здесь же посторонние! Князь — тот ещё ладно, тот собственными глазами видел, как его двоюродная сестра с курицей в одной руке и с ножом в другой его воспитывала — его позор давно известен. Но здесь был ещё один незнакомец. И тётя ругала не только его, но и отца… Он не знал, то ли заступаться за отца, то ли напомнить тёте, что при посторонних не след выносить сор из избы. Лу Чжи стрелял глазами в сторону Чжан Чжэньли, умоляюще глядя на Лу Нянь: — Тётя… Она проследила за его взглядом, словно только что вспомнив об этом человеке, но ей было всё равно: — Ничего страшного, у кого нет брата-неудачника? У него брат такой же никчёмный. Чжан Чжэньли: … Видя его молчание, Лу Нянь даже переспросила: — Разве нет? Чжан Чжэньли прокашлялся. Ему не очень хотелось участвовать в этом разговоре. Более того, он удивился: они только что говорили о каллиграфии, и вдруг она переключилась на братьев. Он никак не мог понять, делает ли она это намеренно, или же один разговор цепляется за другой, где тут спланированное действие, а где цель… Лу Нянь по-прежнему презирала его ответы. Она достигла совершенства в умении слушать только себя. — Всё же есть разница. Он мой родной брат — что я скажу, всё не чрезмерно, захочу — поколочу, как захочу, всё по настроению. А вы с братом — двоюродные, да ещё он у вас на попечении, вам и слова поперёк не сказать, не то что бить. Но неудачник — он и есть неудачник. Бей не бей, ругай не ругай, а неудачник — он и есть неудачник. Двоюродный брат неудачник — ну и ладно, можно на него наплевать; а вот родной брат неудачник — наплюёшь, так он ещё и настроение испортит. С чего ему так повезло-то родиться, именно из чрева моей матери? Чжан Чжэньли слушал, как Лу Нянь ругает своего брата, а голова Лу Чжи опускалась всё ниже и ниже. Наконец А Вэй принесла поднос с холодными закусками, и Лу Нянь перестала браниться, повернулась и вышла. В маленькой комнате накрыли стол. Бутылка вина, несколько закусок, одно за другим понесли горячее. Шэнь Линьюй отпил вина и сказал: — Госпожа Лу всегда говорит прямо. К наследнику у неё много претензий. Вы, господин Чжан, пострадали ни за что. Чжан Чжэньли улыбнулся, используя самую надёжную в таких случаях фразу: — В каждой семье своя головная боль. У госпожи Лу свои трудности. Шэнь Линьюй, однако, не унимался: — О? А какие головные боли, скажем, у вас, господин Чжан? Чжан Чжэньли, пригубивший вино, сжал губы. Вечер явно состоял из таких людей, которые живут по своим правилам. Да, госпожа Лу известна своим нравом, но и Чэнчжаоский князь не уступает ей в бесцеремонности — на Дороге тысячи шагов он тоже знаменит своей непредсказуемостью. Другой бы рассмеялся и поскорее перевёл тему, а этому подавай докопаться до сути. Чжан Чжэньли не хотел отвечать. А то как бы и его не заклеймили «братом-неудачником» — он уже наслушался от Лу Нянь. Он испустил тяжёлый вздох. Родиться — это действительно искусство. Во дворе. А Вэй приготовила миску холодной лапши для Лу Чжи. Тот, быстро поев, спросил: — Кто это? — Племянник герцога Аньго, старший секретарь Судебной палаты господин Чжан, — ответила А Вэй, затем понизила голос и добавила: — Он не прост. Держись от него подальше. Лу Чжи «угукнул» и жалобно спросил: — Тётя меня позвала, чтобы я пришёл послушать, как она ругает моего отца? — Разве не за что? — возразила А Вэй. Лу Чжи сконфузился. Как ни ответь — нехорошо. Он просто вытирал губы и молчал. А Вэй, глядя на него, невольно усмехнулась: — И дядя иногда бывает полезен. Хотя бы для того, чтобы его ругали. Лу Чжи не понял. — Не огорчайся, — А Вэй похлопала его по плечу. — Если есть польза, то можно и четверть часа ругать, хоть отца родного, не говоря уже о младшем брате. Лу Чжи вытаращил глаза. Какая польза? И как именно можно использовать те слова, которыми она ругала его отца? Он ничего не понял, но, получив коробку со сладостями, покорно отправился домой. В маленькой комнате Шэнь Линьюй и Чжан Чжэньли были погружены в свои мысли, но, по крайней мере, не дали пропасть блюдам. Вино выпили. Госпожа Вэн пришла убрать со стола и, улыбнувшись, сказала Чжан Чжэньли: — Наша госпожа велела передать: вы, господин Чжан, можете пользоваться письменными принадлежностями, но, пожалуйста, не перепутайте прописи. — А где госпожа Лу? — спросил Чжан Чжэньли. — Устала, ушла домой. Чжан Чжэньли нахмурился. Неужели ей и вправду всё равно, как он напишет? Шэнь Линьюй, напротив, заинтересовался: — Вы, господин Чжан, собираетесь оставить образец каллиграфии? Чжан Чжэньли вынужден был ответить: — Я только что смотрел прописи госпожи Бай. Разговор зашёл так далеко, уклоняться было неудобно. Чжан Чжэньли достал с этажерки письменные принадлежности, разложил бумагу, потёр тушь. Шэнь Линьюй стоял рядом и смотрел: — Кстати, ваш канцелярский стиль тайтали действительно хорош. Я постоянно слышу, как государь его хвалит — среди кипы докладов ваши письмена радуют глаз. Чжан Чжэньли скромно отнекивался. Шэнь Линьюй, увидев, что тот положил рядом альбом с прописью, спросил: — Вы копируете по этому образцу? — Да, — ответил Чжан Чжэньли, поднимая кисть. — Попробую написать. Шэнь Линьюй смотрел. Действительно, проверка. Чжан Чжэньли писал неторопливо, слегка раскованно — сказалось вино. Время от времени он останавливался, вглядываясь в пропись. Но в этих остановках Шэнь Линьюй заметил некоторую нарочитость. Чжан Чжэньли мог писать более свободно. В прописи было всего около сотни иероглифов; вскоре она была готова. Чжан Чжэньли убрал кисти и тушь, оставив только лист, и придавил его прижимом для бумаги. Он, по своему признанию, сдерживался, передал едва ли пять десятых внешнего сходства, не то что сути. Знаток, взглянув на этот лист и на подлинник госпожи Бай, сразу различил бы, где высокое мастерство, а где подражание. Но и писать как попало он не мог — тем самым он лишь сам бы себя выдал. В конечном счёте, все хлопоты из-за того, что его тётка в тот день в присутствии старшей принцессы сама навязалась. Пальцы провели по бумаге. В глазах Чжан Чжэньли было столько же мрака, сколько в туши. У него не только брат-неудачник. У него ещё и тётка, которая слишком много о себе воображает. Её родня рухнула, а она всё думает, что всё по-прежнему, не видит расклада. Как тут голове не болеть?