Глава 145. Господин Чжан, вы уж слишком любезны

Когда он проходил через сад, в темноте не умолкал стрекот цикад. Слишком шумно. Чжан Чжэньли провёл ладонью по шее — хотелось расстегнуть плотно застёгнутый ворот, но привычка взяла верх. Подбежал управляющий и почтительно доложил: — Господин герцог ждёт вас в кабинете. — Спасибо за труды, — вежливо ответил Чжан Чжэньли. Войдя в кабинет, он увидел, что герцог Аньго с кистью в руке упражняется в каллиграфии. Чжан Чжэньли поздоровался и подошёл к нему. Закончив этот лист, герцог внимательно спросил: — Как тебе? Заметив, что племянник подбирает слова, добавил: — Лести я и на стороне наслушался. Говори, как есть. Почерк герцога Аньго нельзя было назвать плохим. Его основы были прочны, каждый штрих имел значение, он пытался придать написанному изящество и лёгкость, но ему не хватало вкуса, души. Он копировал мастеров — без особого успеха, пытался создать свой стиль — не хватало одарённости. Попросту говоря, он был добротен, и, пользуясь своим положением герцога первого ранга, мог рассчитывать на лесть окружающих, и она не выглядела слишком уж неуместной, потому что откровенно дурным его почерк не был. Чжан Чжэньли, зная характер герцога, не стал приукрашивать, а высказался прямо. Герцог и в самом деле не рассердился, отложил кисть и тяжело вздохнул: — Говорят, усердие восполняет недостаток способностей, но только восполняет, и всё. Я в каллиграфии не очень-то усерден, да и таланта у меня мало — с тобой не сравнюсь. Ты сегодня вечером с князем вино пил? Думаю, по поводу каллиграфического собрания? Он каждую мелочь раздувает в целую проблему, открыто тебя испытывает. Я вот думаю: послать бы в резиденцию старшей принцессы свои работы. Пусть они не так красивы, но это наша, Чжанов, дань вдовствующей императрице. Я как герцог, по званию и положению, всё же выше тебя. Но что ни напишу — всё одно. Похоже, этот путь нам заказан. Даже в последний момент за ноги Будды не ухватишься — и герцог Аньго весьма тревожился. — Князь и впрямь явился подготовленным, и он с этими матерью и дочерью из Лу… — Чжан Чжэньли подбирал слова, — действуют заодно, в сговоре. Я не хотел с ним особо сближаться, но он сам предложил пойти в винный дом. В прошлый раз, общаясь с Лу Нянь, я не заметил ничего подозрительного и подумал воспользоваться случаем — зайти к ним под видом знакомства с князем, чтобы не вызывать у них лишних подозрений, заодно и посмотреть, что за отношения у князя с этой Юй Жувэй. И тут я попал… Выслушав рассказ о том, как Лу Нянь упражнялась в каллиграфии, герцог Аньго невольно поморщился, и даже борода его запрыгала. Так-так-так. Вот это яма! — Тут не твоя вина, — нахмурился герцог. — В битве двух армий они первые заняли позицию, нам это не на руку. Если бы ты не написал, выглядело бы совсем подозрительно. Сдерживаясь, и то лучше, чем ничего. Эх, в конце концов, виновата твоя тётка — зачем она в это ввязалась? Такая неосторожность! Я ей объяснял — она и слушать не хочет. Эх! Чжан Чжэньли промолчал. Не его это было дело — обсуждать поступки тётки. На свете много чего можно посоветовать, кроме разве что супружеских раздоров — в них лучше не встревать. Герцог Аньго, поворчав немного о жене, наконец сказал: — Раз ты написал, и князь уже высказался, то, как ни крути, завтра же надо отослать работу в резиденцию старшей принцессы. Чжан Чжэньли согласился. — Как ты думаешь, — снова спросил герцог, — что же у них за отношения — у князя и этой Юй Жувэй? Чжан Чжэньли высказал то, что обдумал по дороге: — С виду они не слишком близки, но и князь не держится с ней как начальник с подчинённой, не командует. Герцог Аньго приподнял бровь. Это было не совсем то, что он думал раньше. Чэнчжаоский князь расплатился с Лу Нянь и её дочерью свержением Цэнь Вэньюаня, заставив их служить себе. Проще говоря, они обменялись услугами, но в шахматной партии игрок никогда не поставит себя на один уровень с фигурой. Вышестоящий есть вышестоящий. Правитель есть правитель, подданный есть подданный. Бывает, что правитель приветлив, обнимает сановника и называет «любимым министром», но если сановник отнесётся к этому всерьёз, то столкнется с последствиями. Такое положение — и между правителем и подданным, и между любым господином и слугой. Князь и Му Чэнцин обращаются друг к другу по-братски, но всё войско Управления усмирения — подчинённые князя. Он, может, и не слишком властный и высокомерный, но полководец остаётся полководцем. Чжан Чжэньли было трудно вписать ту манеру разговора, какую он видел между князем и Юй Жувэй, в схему «полководец и его наконечник копья». Герцог Аньго, слушая его описания, тоже с трудом это представлял. Неужели его женушка оказалась права, и князь действительно положил глаз на эту Юй Жувэй? Но кто же станет испытывать чувства к женщине и при этом посылать её в бой на острие копья? От такой прятали бы, оберегали! Неужели он просто забавляется? Как только эта мысль пришла в голову, герцог Аньго сам её отверг. Не может быть. Князь, похоже, пошёл в своих мать и отца — в любовных делах чист. Он погладил бороду. В чём же он ошибся? Может, они зря подозревают князя? И у каллиграфического собрания нет тайного умысла? Или Лу Нянь с дочерью — не пешки? Если не пешки, то почему они вдруг зачастили в храм Сянго и стали общаться с его женой? Его вдруг осенило: неужели у них с этими женщинами есть вражда? Как такое может быть! Какие у него, герцога Аньго, с маркизом Динси счёты при дворе? С этой несчастной семьёй Юй в Шу у них тем более нет ничего общего. В конце концов, он всего лишь породнился с Цэнь Вэньюанем. В наши времена, мстя за мать, убивают виновника и его близких, но разве это касается свойственников этой родни? Даже при казни всей семьей такого закона нет! В чём же дело… Вопрос был неразрешим, к тому же было поздно, и герцог Аньго вынужден был отложить размышления. Успокоившись, он дал указание Чжан Чжэньли: — Ты улучи удобный момент, поближе познакомься с ними, разузнай, что у них на уме. Чжан Чжэньли кивнул. — Я слышал, Чжэньсян опять просил у тебя уроков живописи? — продолжил герцог. — Можешь уделять ему время — уделяй, а нет — не потакай. Он целыми днями занимается ерундой, а тебя в это втягивает. Ты ведь искусством живописи особо не владеешь. Я велел ему у тебя учиться в надежде, что он будет расспрашивать о больших делах при дворе, а он — ни стыда ни совести! — Это не отнимет много времени, — ответил Чжан Чжэньли. Он презирал Чжан Чжэньсяна, но помогать ему, наставлять его было для него уже десятилетиями привычкой, ставшей естественной. В конце концов, он был родным сыном дяди, наследником дома Аньго. Какой бы ни был брат-неудачник, помогать ему придётся. Чжан Чжэньли вышел из кабинета. Ночной ветер стих, стрекот цикад стал ещё назойливее. Вдруг он вспомнил слова, сказанные сегодня Лу Нянь. Неудачник он и есть неудачник. А родиться — это действительно искусство! На следующий день, ближе к полудню. Шэнь Линьюй зашёл в присутствие Судебной палаты. У старших секретарей были левая и правая стороны, и внутри ведомства тоже разделение на Левое и Правое присутствие. Шэнь Линьюй направился прямо к месту службы Чжан Чжэньли — в Правое присутствие. Попадавшиеся по пути чиновники и служащие кланялись ему, кто-то хотел бежать доложить начальству, но он их остановил. Чжан Чжэньли ещё не знал, что Шэнь Линьюй пришёл; он как раз оживлённо обсуждал дела с подчинёнными. Шэнь Линьюй стоял во дворе; из-за расположения он не видел Чжан Чжэньли, но слышал его голос. — Это дело обсуждают не только в Цзяннине, но и во всей области Цзяннань. Его то передают наверх, то отправляют назад — и так без конца. Судебная палата утверждает местные приговоры не для того, чтобы мы, увидев несоответствие, отправляли их назад, и всё. Нужно решать проблему! Говорите, что в Цзяннинской управе сами не разобрались, а местные кланы и помещики бунтуют. Мы не можем влиять на уголовные дела на местах — так пусть этим займутся те, кто может. Назначим цензора-инспектора, а если этого мало, попросим государя назначить императорского посланника. Раз местные власти не могут решить тяжбы между чиновниками и народом, пусть решают прибывшие из столицы. Вот что только что говорил господин Сюй — совершенно верно. Помните дело о Хойчжоуской управе несколько лет назад? Тогда мы… Шэнь Линьюй прислонился к стене. Навес загораживал солнечный свет, в тени было не так жарко. Он не торопился, словно отдыхал, закрыв глаза, и ждал, одновременно слушая бойкую речь Чжан Чжэньли. Кем бы ни был старший секретарь Чжан в деле о колдовских куклах, как чиновник он был очень усерден и активен в повседневных делах, а когда он бывал резок, многие старшие сановники, значительно старше его, могли только слушать. Внутри Чжан Чжэньли ещё с четверть часа говорил в одиночку, затем наконец всё утряс, расслабился и отпил чаю. Шэнь Линьюй неторопливо подошёл к двери, сложил руки и сказал: — Уважаемые господа, вы, должно быть, устали. Чжан Чжэньли поднял голову в ответ на приветствия и встретился взглядом с Шэнь Линьюем. Мелькнувшая в глазах настороженность тут же исчезла, он вежливо поприветствовал: «Князь». Шэнь Линьюй попросил его отойти для разговора. Чжан Чжэньли вышел и сказал: — Если вы насчёт каллиграфического собрания, то управляющий ещё утром отправил работы в резиденцию старшей принцессы. — Есть другой вопрос, по которому я хотел бы посоветоваться с вами, господин Чжан, — ответил Шэнь Линьюй. — В присутствии много народу, поговорим где-нибудь в более уединённом месте. Так, не сговариваясь, они направились в винный дом «Гуанкэлай». Причина была проста: в середине дня нельзя же оставаться голодным. Они заняли ту же маленькую комнату на заднем дворе, что и накануне вечером. Шэнь Линьюй, улыбнувшись, сказал А Вэй: — Потом ещё возвращаться в присутствие, так что вина не надо, что-нибудь попроще. А Вэй ответила: «Хорошо». На столе уже убрали написанный накануне Чжан Чжэньли лист. Лу Нянь, окинув гостя взглядом, усмехнулась: — Если это всё, на что способен господин Чжан, то… зря я много о нём думала. Впрочем, супруга герцога — хорошая мать, и в глазах матери её дети всегда самые лучшие. Раз уж она так добра к приёмной дочери, то и к племяннику, наверное, относится так же. Нечего винить господина Чжана в моих завышенных ожиданиях из-за любви хорошей матери к своему чаду. Чжан Чжэньли чуть не рассмеялся от злости — да и от жары после Дороги тысячи шагов. Он пристально посмотрел на Лу Нянь и, сдержав раздражение, сказал: — Простите, что разочаровал. Лу Нянь хлопнула в ладоши, громко рассмеялась и вышла, вызывающе повернувшись к нему спиной. У Чжан Чжэньли ком застрял в горле — ни туда ни сюда, досада душила. Он закрыл глаза, помассировал переносицу, пытаясь успокоиться, и, услышав шаги Шэнь Линьюя, снова расслабился, придя в себя. — О чём вы хотели поговорить, князь? — спросил он. — Прошу вас, господин Чжан, внимательно посмотреть на предсмертное письмо Фэн Чжэнбиня, — сказал Шэнь Линьюй. Чжан Чжэньли не сразу понял: — То дело… — Смерть Фэн Чжэнбиня приписали к делу о подтасовке на экзаменах — на то была воля государя, — прокашлявшись, сказал Шэнь Линьюй. — Но мы, его подданные, должны по возможности досконально разобраться во всём — кто знает, когда государь вдруг спросит. Раньше у нас не было новых направлений, но когда я узнал, что вы, господин Чжан, искусны в каллиграфии, у меня появилась эта мысль. Вы много лет упражнялись и, полагаю, пробовали и стиль Цзинь. Я хотел бы, чтобы такой знаток, как вы, оценил, насколько хорош почерк Фэн Чжэнбиня и его предсмертное письмо. У Чжан Чжэньли перехватило дыхание. Отправленные утром в резиденцию старшей принцессы работы — в разных стилях, но это были его собственные наработки, а не копии чужих образцов, и тем более не стиль Цзиня. Он думал, что во время самого собрания старшая принцесса, возможно, предложит ему написать что-то на месте, но вряд ли попросит именно стиль Цзиня — это могло бы разбередить старые раны государя. Однако Шэнь Линьюй настиг его уже сегодня. И повод был совершенно законный. Шэнь Линьюй достал предсмертное письмо, развернул и положил перед Чжан Чжэньли, а рядом развернул переписанные наполовину сутры. — И вот это ещё, — сказал он. — Изъято у Фэней. Статья, написанная Фэн Чжэнбинем стилем Цзиня много лет назад. Всё это было разложено перед Чжан Чжэньли, и он волей-неволей должен был смотреть. Он был знатоком и особенно хорошо знал стиль великого наставника Цзиня, поэтому сразу заметил разницу. — Фэн Чжэнбинь не овладел стилем в совершенстве, — осторожно подбирая слова, сказал Чжан Чжэньли. — Стиль Цзиня труден; то, что он написал, можно отнести к среднему уровню. В ранние годы у него получалось лучше, в сутрах заметно, что мастерство упало — видно, что последние годы он редко им пользовался. Что до предсмертного письма… Чжан Чжэньли помолчал. В прошлом году он уже видел это письмо. Тогда он бегло просмотрел его и решил, что почерк довольно «неоднозначный». Он был похож на сутры на семь-восемь десятых, но при тщательном разборе можно было найти отличия, а ближе к концу он становился торопливым и небрежным — что можно было объяснить необычным душевным состоянием человека, собравшегося умереть… Дело не проходило через Судебную палату, к тому же было связано с покойной первой женой Фэн Чжэнбиня, урождённой Цзинь, и Чжан Чжэньли не желал вникать в него и обсуждать почерк со всеми чиновниками. Поэтому он в него не встревал. Однако, спустя полгода с лишним, когда письмо снова положили перед ним, он уже не мог оценивать его с позиции «неспециалиста». Чэнчжаоский князь явился подготовленным. Чжан Чжэньли отвечал с величайшей осторожностью — он даже принялся объяснять, макая палец в воду и прорисовывая иероглифы на столе. А Вэй, наблюдавшая за всем через окно, подняла глаза на Лу Нянь и подмигнула. Та поняла намёк и, воскликнув: «Господин Чжан, вы уж слишком любезны», — широким шагом вошла, сняла с этажерки письменные принадлежности и проговорила: — Вчера вы не захотели пользоваться моими кистями, тушью и бумагой. Но я вам скажу, Чжан Чжэньли: брезгуете вы или нет — мне всё равно. Мой стол нужен для еды, а не в качестве доски для ваших пальцев! Мне противно видеть, как вы на нём рисуете! Чжан Чжэньли побагровел — настолько его ошеломила Лу Нянь. Шэнь Линьюй, закусив губу, едва сдерживался, чтобы не рассмеяться, и отвернулся, чтобы не видеть выражения лица Чжан Чжэньли. Его взгляд упал в окно, и он увидел А Вэй. Она стояла под навесом, радостно улыбаясь — глаза её превратились в полумесяцы, — и даже беззвучно похлопала Лу Нянь. Лу Нянь, как обычно, говорила лишь то, что хотела. Выругавшись, она подлила воды, потёрла тушь, разложила бумагу. Пододвинув подставку для кистей к Чжан Чжэньли, она произнесла по слогам: — Не стесняйтесь!