Глава 149. Эти мать и дочь и впрямь затевают недоброе!

Чжан Ин не ответила. Не то чтобы она защищалась, но вопрос застал её врасплох, и она не знала, с чего начать. Даже первая его часть — «сколько тебе было» — была простой, но ответить было нелегко. Лу Нянь не торопила её, только пододвинула чашку с холодным чаем. За окном танцующие львы всё так же шумели, толпа то и дело взрывалась приветственными криками. Вдруг, видимо, лев «сорвал зелень», и дружный возглас пронёсся по улице, вернув Чжан Ин к действительности. Лу Нянь отпила чаю и спросила снова: — Сколько тебе тогда было? — Полгода, наверное? — пробормотала Чжан Ин, чувствуя себя неловко, и поправила рукой волосы у виска — хотя её причёска была аккуратной и ни один волосок не выбился. — Всего полгода? — понимающе кивнула Лу Нянь. — Тогда у вас с матерью была очень короткая судьба; неудивительно, что ты её совсем не помнишь. — И тут же подбросила спасительную соломинку: — Посмотри на моего глупого братца: ему было три года, но он тоже почти ничего не помнит. Чжан Ин поспешно ухватилась за эту возможность: — В три года, в сущности, тоже мало что запоминаешь. Дети быстро забывают. — Это верно, — неожиданно мягко согласилась Лу Нянь, откинувшись на спинку стула и бессознательно поглаживая подушечки пальцев. — Я тоже боялась забыть. В пять лет немногим больше, чем в три. Я тогда ещё не умела писать, знала всего несколько иероглифов, не могла записать всё о матери. Я просила нянек рассказывать мне о ней — снова и снова. Как она ждала меня и А Цзюня, когда была беременна, какие одежды и игрушки нам приготовила, что она любила есть, от чего приходилось отказываться из-за детей… Няни, впрочем, тоже считали, что моя мать умерла от болезни. Когда я говорила, что её отравила госпожа Цэнь, это были лишь бездоказательные обвинения маленького ребёнка. Но, по счастью, мы расходились с ними только в одном — в вопросе о госпоже Цэнь. Мне хотелось знать о матери, и няни были готовы рассказывать. Я не только сама слушала, я заставляла слушать и А Цзюня. Я заставляла и отца нам рассказывать. Госпоже Цэнь, чтобы сохранять вид добродетели и дружбы с моей матерью, приходилось нам не мешать. А когда я подросла и научилась писать, я всё записала. Но даже так я помню только часть; многое из детства стёрлось из памяти. Чжан Ин спокойно слушала. Не задираясь, не провоцируя, в этот миг она не испытывала неприязни ни к Лу Нянь, ни к её словам. Воспоминания взрослых детей о своих матерях всегда трогают. — Смотри, — словно очнувшись, Лу Нянь улыбнулась. — Это я разболталась. Тут наши пути расходятся. Тебе неудобно расспрашивать супругу герцога или самого герцога о твоей наложнице. И няни вряд ли станут с тобой об этом говорить — ты ведь росла у законной матери, и она была к тебе добра; напоминать тебе о наложнице было бы не в твою пользу. — Да, — сказала Чжан Ин. — Так оно и есть. В детстве она не понимала разницы между законными и рождёнными от наложниц, и никто в доме не указывал ей на это. Она просто радовалась любви своей названой матери. Когда она подросла и сама осознала, что у неё была родная мать-наложница, она спросила у няни. Нянька не осмелилась отвечать — все, кто её окружал, были выбраны законной матерью. История дошла до супруги герцога. Та не стала бранить Чжан Ин, а только обняла её со слезами: «Не думай ни о чём другом, мы с тобой мать и дочь, какая разница, законная ты или нет, с рождения ты моя дочь». И Чжан Ин больше не осмеливалась спрашивать, она сделала вид, что никакой наложницы не было. Позже, с возрастом, она естественным образом стала бывать на собраниях знатных барышень, узнала много людей. Никто не осмеливался смотреть на неё свысока. Дочь герцога, любимица — она получала только лесть и похвалы. Она гордилась тем, что, будучи дочерью наложницы, снискала любовь законной матери — в этом было её умение. Пока мать любит и защищает её, она — самая особенная, ни на кого не похожая. Прошли годы, и вдруг Лу Нянь заговорила с ней о «наложнице». Лу Нянь пристально посмотрела на Чжан Ин. С тех пор как речь зашла о наложнице, та стала очень немногословна. Лу Нянь умела угадывать настроение по выражению лица и видела, как мысли Чжан Ин мечутся. — Как умерла твоя наложница? — спросила она намеренно. — Когда тебе было полгода — это послеродовое истощение? — Так говорят, — ответила Чжан Ин. — Вы с братом родились почти одновременно? — спросила Лу Нянь снова. — Я слышала, у вас один день рождения. — На самом деле разница в два дня, — сказала Чжан Ин. — Брат родился на два дня раньше меня, а потом день моего рождения сделали общим с его. — Чтобы отводить напасти? — спросила Лу Нянь. — Мне просто любопытно, такие слухи ходят. Чжан Ин, разумеется, тоже слышала их. У супруги герцога двое старших сыновей умерли в младенчестве, и она боялась, что не выходит и этого, поэтому заставила дочь наложницы изменить день рождения, чтобы та стала щитом. — Люди зря болтают, — сказала Чжан Ин. — День рождения сына — день, когда мать страдала. Моя родная мать подорвала здоровье, рожая меня, а названая мать просто хотела, чтобы я радовалась в свой день рождения и не грустила. Лу Нянь задумчиво кивнула: — Понятно. А то, если бы она радостно поздравляла тебя, а ты бы вспоминала наложницу и печалилась — было бы ни хорошо ни плохо. Кстати, удачно вышло, что даты родов близкие — в доме, конечно же, всё внимание было приковано к супруге герцога. Госпоже герцогине было тяжело после родов, она не могла заботиться о том, как проходит послеродовой период у твоей наложницы… Когда кончился положенный срок, она одна растила вас обоих, так? Твоя наложница восстанавливала здоровье и не могла заботиться о тебе, пришлось законной матери заботиться о вас обоих… — Да, — вздохнула Чжан Ин. — Двое новорождённых вымотали мою мать до изнеможения, даже с помощью нянек было очень трудно. — И на герцога у неё, видно, времени не оставалось? — спросила Лу Нянь. Чжан Ин опешила. Невольно она вспомнила, как супруга герцога Аньго обычно ругала мужа. «Когда нужно с сыном поиграть — он тут как тут, а когда заботиться — его и след простыл. Я из-за вас двоих себя не жалею, а он с младшеньким спит себе спокойно. Ладно, есть кому о нём позаботиться, мне меньше мороки, и так тошно!» Плохое или хорошее — всё это лицо отца, и Чжан Ин не стоило бы выносить сор из избы. Она только многозначительно посмотрела на Лу Нянь. Та поняла, хмыкнула — «мужчины!» — и покачала головой: — Судя по твоим словам, при тех обстоятельствах твоя названая мать была измучена, а твоя родная мать — несчастна. — Несчастна? — переспросила Чжан Ин. — Поставь себя на её место, — не торопясь, ровным голосом, так, что каждое слово западало в душу, проговорила Лу Нянь. — Едва миновав врата смерти, она из-за истощения лишилась ребёнка. Она, конечно, понимала, что для дочери так лучше — расти у законной матери, под лучшим присмотром, чем слушать запах лекарств у неё в комнате, — но всё равно скучала. В какое время года ты родилась? Чжан Ин, заворожённая словами Лу Нянь, быстро ответила: — Зимой. — Зимой, — вздохнула Лу Нянь. — Холодно, ребёнок только что родился. Нельзя же было просить, чтобы его принесли посмотреть — вдруг простудится? Ей оставалось только терпеть. Если бы было какое-то дело, чтобы отвлечься, но лежать и болеть — самое нудное занятие: только и думаешь, что о ребёнке. Увидеть ребёнка нельзя, да и муж неизвестно у какой из наложниц ночует. Оставалось ждать день за днём, утешая себя: «Вот поправлюсь — и всё будет иначе». Если бы здоровье пошло на поправку — была бы надежда, но ухудшалось день ото дня, и даже себя обманывать становилось невозможно. Скажи, она была несчастна? Глаза Чжан Ин расширились, дыхание перехватило. Она никогда не думала об этом так. Слова Лу Нянь словно открыли дверь, за которой она увидела свою наложницу, лежащую на больничной койке и влачащую мучительные дни. — Я… — голос Чжан Ин дрогнул. — Она не была виновата, — мягко сказала Лу Нянь. — И супруга герцога не виновата — взять тебя на воспитание было добрым намерением, она надеялась, что твоя наложница поправится. Жаль только, что всё кончилось вот так. Меня просто гнетёт эта участь; мы обе с тобой матери… Чжан Ин глубоко вздохнула. Да, обе матери. Когда она рожала А Мяо, каково ей было бы, если бы, очнувшись от усталости, она не увидела сына рядом? Если бы его забрали и она бы не могла с ним видеться, что бы она чувствовала? Да, она болела, лечилась, не могла с ним быть, а там, куда его забрали, за ним был хороший уход, но, но… Кто не хочет видеть своего ребёнка? Кто не хочет его обнять? Лу Нянь права: она не винит названую мать, но ей жаль свою родную мать. Ту, о которой она знала только имя — «Вэнь Бицин», и больше ничего, — в этот миг Чжан Ин захотелось узнать о ней. Как она выглядела? Какой у неё был характер? Как она ждала её рождения? Готовила ли ей одежду и игрушки? Что она любила есть, от чего ей приходилось отказываться? Но кого она могла спросить? И у кого посмела бы спросить? Чжан Ин ушла из отдельной комнаты — подавленная, рассеянная. Лу Нянь, глядя ей вслед, чуть улыбнулась. Убеждать добродетелью — и вправду утомительно. Хорошо, что Чжан Ин оказалась не безнадёжной дурой. — Спускаясь по лестнице, Чжан Ин внизу увидела А Вэй. А Вэй «как раз» разговаривала с госпожой Вэн. Услышав шаги, она подняла голову и с удивлением сказала: — Отчего у госпожи Чжан такое бледное лицо? Не дурно ли от жары? — Всё в порядке, — ответила Чжан Ин. А Вэй поддержала её под руку: — Присядьте на заднем дворе, отдохните. Если вы в таком виде вернётесь домой, супруга герцога будет волноваться. На кухне есть суп из бобов мунг, выпейте немного, придёте в себя. Чжан Ин не стала отказываться и пошла во двор. Она села в той же маленькой комнате и взяла из рук А Вэй чашку с супом. Немного погодя пришла госпожа Вэн и с чувством сказала: — Наша госпожа, узнав о вашем состоянии, очень обеспокоена. Она говорила с вами о вашей матери и вашей наложнице вовсе не для того, чтобы вас расстроить. Она сама хотела бы спуститься и всё вам объяснить, но сейчас она тоже погружена в воспоминания о своей матери и боится, что если она с вами сойдётся, то, чего доброго, обе расплачетсь. Она просит вас не волноваться. Ваши отношения с названой матерью так хороши, что ваша наложница под землёй, должно быть, за вас спокойна. Вам вовсе не обязательно расспрашивать о ней; важнее всего, чтобы вы сами были счастливы… Чжан Ин молчала. А Вэй же «вдруг поняла»: — Ах вот оно что! Госпожа Чжан боится, что если она начнёт расспрашивать о своей наложнице, то это ранит супругу герцога? Чжан Ин подняла на неё глаза. — Как же так? — сделала вид, что не понимает, А Вэй. — Человеку свойственно хотеть знать свои корни. У вашей названой матери и вашей наложницы не было конфликта. Узнавать о наложнице и быть почтительной к названой матери — это совершенно не противоречит друг другу. Чжан Ин отпила ещё глоток супа и вздохнула про себя. Молодая девушка есть молодая девушка. Ещё наивна. Она может быть искусна в интригах с такими, как Цэнь Му, но в житейских делах ещё неопытна. Не то что Лу Нянь, которая побывала и женой, и матерью; ей не нужно долго анализировать, чтобы понять всю сложность её положения. «Наивная» А Вэй продолжала: — Вот, например, Чэнчжаоский князь. Он очень близок со старшей принцессой, но при этом он помнит и покойную императрицу, которая заботилась о нём один год. О своей родной матери он тоже иногда говорит. Старшая принцесса ничуть не возражает против его привязанности к родной матери и покойной императрице. Это просто человеческие чувства. Губы Чжан Ин шевельнулись. Она не издала ни звука, но могла ли А Вэй не догадаться, о чём она думает? Разумеется, она скажет: «Это другое дело». Отношения старшей принцессы с покойной императрицей и родной матерью князя были совсем не такими, как отношения супруги герцога Аньго с её наложницей. — Когда покойная императрица была жива, князь был ещё мал, и, кажется, когда он приходил во дворец приветствовать императрицу, няни сами рассказывали ему о его родной матери… — продолжала А Вэй. — Человек не должен забывать своих корней. Если бы не госпожа Цэнь, убившая мою бабушку, мои дядюшки не были бы так почтительны, что старшая сестра их всё время ругает. Вам, госпожа Чжан, не о чем беспокоиться. Чжан Ин допила суп до дна и, что было редкостью, улыбнулась А Вэй, хотя улыбка вышла вымученной — как и её мятущееся сердце. — Мне, пожалуй, пора, — сказала она, вставая. А Вэй поддержала её; её прежде мягкий тон изменился, и она заговорила предостерегающе: — Простите, что я буду мелочной, но я слышала, что у герцога Аньго было несколько наложниц. Чжан Ин вздрогнула, остановилась и в изумлении посмотрела на неё: — Ты… — Их отпустили на волю или они… — многозначительно намекнула А Вэй. — Иначе я не могу понять, почему вы боитесь спрашивать о своей наложнице. Лицо Чжан Ин стало белым, словно его обмазали слоем рисового клейстера. Подстрекательство? Если бы ей сказали это с самого начала, как только она вошла в винный дом, она бы не попалась. Но этот коготь спрятали до самого конца и только потом вонзили ей в сердце. Ха! Эти мать и дочь и впрямь затевают недоброе! Она понимала, что это откровенная провокация, попытка испортить её отношения с названой матерью, но мысли всё равно полезли в голову. Та дверь, которую открыла Лу Нянь, уже не закрывалась. Даже если бы Чжан Ин схватилась за голову и убежала, перед глазами всё равно стояла бы та несчастная, страдающая на больничной койке наложница. Да. Её наложница умерла от послеродового истощения. А что с другими наложницами отца? Одни умерли от болезней, другие — от горя, потеряв младенцев. В конце концов, в доме герцога не осталось ни одной наложницы. В конце концов, из всех детей наложниц выжила только она, Чжан Ин, одна-единственная дочь. Неужели и вправду её наложница просто истощилась и умерла? Чжан Ин не знала, боялась узнать, но не могла не хотеть узнать. В полном смятении, поддерживаемая А Вэй, она вышла из винного дома. Она даже не заметила, что в углу двора кто-то стоит. Это был Шэнь Линьюй. А Вэй заметила его и слегка кивнула.