Глава 150. Это точно Лу Нянь её подговорила!

Проводив Чжан Ин, А Вэй вернулась во двор. Шэнь Линьюй уже не стоял в том углу; он по привычке вошёл в ту же комнату и пил суп из бобов. — Госпожа Вэн дала, — пояснил он, увидев А Вэй. Та кивнула. Когда Шэнь Линьюй неторопливо допил, она спросила: — Ещё одну чашку? Он не ответил, а вдруг сказал: — Кажется, я никогда не рассказывал тебе о моей родной матери. А Вэй подняла на него глаза, вспомнила, что она сама говорила Чжан Ин, и то место, где стоял Шэнь Линьюй, — она оценила: — У князя отличный слух. На самом деле, каким бы острым ни был слух Шэнь Линьюя, он не мог разобрать каждое слово, когда они говорили. Но он хорошо читал по губам, а угол обзора позволял ему видеть её рот. Первые фразы он разобрал без труда. А потом, в шуме цикад, разобрать иероглифы по движению губ оказалось труднее. Он не стал объяснять это, а посмотрел ей в глаза и спросил: — Итак, госпожа А Вэй, есть ли у тебя время сейчас послушать о ней? Их взгляды встретились. А Вэй на мгновение растерялась. По правде говоря, она и сама хотела слушать. Как она говорила тогда маркизу Динси, они с Лу Нянь не могли участвовать в делах золотого трона, но у придворных сановников есть семьи, и «задние дворы» были их «специальностью». Князь был важным сановником при государе и к тому же родственником императора. От его происхождения зависело, как долго он сможет оставаться в роли «помощника». Чем больше она о нём знала, тем вернее могла действовать. Но именно сейчас, когда Шэнь Линьюй сам вызвался говорить, в его глазах была не настойчивость, а искренность, это вызвало у неё чувство, что отказать было бы невежливо. Словно её загнали в угол, но не неприятно, а скорее чуть тревожно. Совершенно излишне. Отпив чаю, А Вэй успокоилась и заговорила своим обычным тоном: — Князь, я слушаю. Шэнь Линьюй редко говорил о своей родной матери, поэтому он помолчал, собираясь с мыслями, и начал спокойно. — Её фамилия была Чэн, родом из Юйхана. Я не знаю её настоящего имени. В дворцовых книгах она значилась как Шао Яо, Пион. Она была служанкой, ухаживающей за цветами, в императорском дворце у Западных холмов; их всех называли в честь цветов. По правилам, она никогда бы не встретилась с государем, но… Государь, по прихоти, овладел служанкой — в истории это не редкость. Если государь вспоминал о такой, то жаловал титул, если нет — делал вид, что ничего не было. Моя мать не получила никакого пожалования; после того случая она осталась служанкой при цветах, но зачала меня. — Когда обнаружили беременность, управительница дворца не посмела решать сама и доложила в столицу. Государь прислал тонизирующих лекарств и больше не вспоминал. Но покойная императрица повелела отправить во дворец двух нянек, а на седьмом месяце перевезла её во дворец. Говорят, вмешалась вдовствующая императрица: согласно правилам, если нет особых обстоятельств, принцы и принцессы не должны рождаться вне дворца. Вдовствующая императрица, кажется, настаивала также, чтобы после рождения сына её повысили в чине, и по этому вопросу у неё с государем были разногласия. — Но моя мать умерла от тяжёлых родов, и спорить стало не о чем. Были и те, кто сомневался в моём происхождении — ведь я был зачат за пределами дворца, — но вдовствующая императрица эти разговоры пресекла: я родился очень похожим на государя. Пожалев меня сироту, покойная императрица взяла меня к себе и заботилась обо мне до года, а потом меня отдали в другой род. Я больше не носил фамилию Ли, и никто уже не мог шептаться, действительно ли я князь, тем более что сходство в чертах лица не обманешь. — Госпожа А Вэй не видела лика государя? Можешь спросить у маркиза Динси: старые служаки говорят, что я в семь-восемь лет больше всего походил на государя, а в последние годы, когда черты стали более резкими, появилось сходство с покойным вторым князем. Но никто не говорит, похож ли я на мать, и никто не помнит, как она выглядела. Тех, кто её видел, было мало, они постепенно состарились и умерли; а те, кто ещё жив, видели её всего раз-другой и не запомнили. О многих событиях моего детства я могу узнать от старшего брата, но не об этом: он не видел моей матери. Говорят, что во дворце жизнь её была несладкой: она была молода, и её обижали старые служанки. Может быть, поэтому она и захотела подняться. Одна няня из того дворца рассказывала мне, что она не видела Шао Яо, но слышала о ней; говорили, что она важничала в тот день, когда её отправляли во дворец, — мол, редко кто из дворца попадал в императорские покои. Она была уверена, что возвысится благодаря сыну. А Вэй молча слушала. Шэнь Линьюй говорил очень спокойным тоном, но она слышала в его словах давящую историю. Государь не хотел такого сына, а родная мать строила планы возвыситься благодаря сыну. Началось с умышленного соблазнения, одной ночи страсти — а закончилось тем, что один махнул рукой и оставил всё как есть, а другая из последних сил терпела и боролась, и в итоге вышло то, что вышло. А Вэй долила ему чаю. Роды для женщины — это врата ада. А Вэй могла с открытыми глазами врать, убалтывая Чжан Ин, что «ваша наложница под землёй непременно рада, что о вас так хорошо заботятся отец и законная мать», но она не могла сказать такое Шэнь Линьюю. Потому что его родная мать ждала ребёнка не из материнской любви, ребёнок был её шахматной фигурой. Только тот, кто держал фигуры, не выдержал. Шахматная доска разбилась, и фигура осталась одна, растерянно озираясь по сторонам. Хорошо, что была ещё покойная императрица — из доброты ли, из чувства долга ли, она не бросила младенца в пелёнках, хорошо заботилась о нём целый год. — Я всё равно благодарен ей, — Шэнь Линьюй глубоко вздохнул, стараясь выглядеть более расслабленным. — Она родила меня, и благодаря этому я стал сыном старшей принцессы и её супруга. Родительская любовь — он получил её с тех пор, как себя помнил. Что до его родного отца… Госпожа А Вэй сказала очень верно: «Гром и дождь — всё монаршья милость». Повеление казнить — милость, дарование жизни — тоже милость. Перед лицом императорской власти даже императорский сын ничем не отличается от других. — Я благодарен покойной императрице, — добавил Шэнь Линьюй, — и глубоко уважаю старшего брата. А Вэй прекрасно понимала, что он имел ввиду. Закончив эту тему, он снова спросил: — Вы подозреваете, что со смертью матери-наложницы госпожи Чжана не всё чисто? — Десять к одному, — сказала А Вэй. Шэнь Линьюй внимательно обдумал положение в доме герцога Аньго и честно признался: — Не каждый способен решиться на такое. Эта госпожа Чжан… — Он помедлил с выбором слов. — Она выглядит как человек, который ищет выгоду, и её выгода — это законная мать. — Князь прав, — улыбнулась А Вэй. — Именно потому, что она ищет выгоду, она обязательно поднимет шум. Шэнь Линьюй удивился и добавил: — Похоже, госпоже А Вэй известно кое-что, чего не знаю я. — Я не нарочно загадками говорю, — ответила А Вэй. — Пока это только предположение. Если оно подтвердится, будет очень шумно. Шэнь Линьюй, видя её оживление, тоже улыбнулся: — Тогда я буду ждать зрелища. Тем временем. Чжан Ин рассеянно вернулась в резиденцию герцога Аньго. Едва она вышла из экипажа, как к ней подбежала няня и сказала, что супруга герцога её ищет. Чжан Ин пришлось пойти. — Где ты была? — спросила супруга герцога, увидев её, с улыбкой. — Ушла, не сказав мне ни слова. Что, я бы тебя не пустила? Чжан Ин выдавила улыбку: — Просто вышла прогуляться. Улыбка в глазах супруги герцога погасла. Она окинула дочь долгим взглядом и спросила: — Случилось что-то неприятное? Что ты такая задумчивая? Или кто обидел? Скажи мне… — Нет-нет, — поспешно остановила её Чжан Ин, чтобы та не стала кого-то расспрашивать, и, понимая, что от матери не скроешь, призналась: — Я съездила в винный дом «Гуанкэлай». Лицо супруги герцога помрачнело: — Ты пошла к Лу Нянь? Что эта безумная ещё наболтала? Ты слишком доверчива, не слушай её бредни! Чжан Ин смущённо промолчала. Она уже послушала и забыть не может. Говорят, что от прямого копья увернуться легко, а от скрытого — трудно, но она попалась на явный план Лу Нянь и её дочери. Она понимала это, но не могла защититься. — Слушала, как она ругала мачеху, — сочиняя на ходу, проговорила Чжан Ин. — Ругала отца и братьев. Супруга герцога отнеслась к этому с сомнением. То, что Лу Нянь так делает, — правда, но чтобы она ругала только троих, в это верилось с трудом. — Она говорила, что государь заботится о сыновней почтительности, поэтому вместе со старшей принцессой готовит поминальный молебен по случаю семидесятилетия вдовствующей императрицы, — медленно, стараясь придумать ещё что-то, продолжала Чжан Ин. — Коли государь так поступает, то и подданные должны следовать его примеру. Если бы не эта забота о сыновней почтительности, то в прошлом году резиденция маркиза Динси не стала бы отмечать тридцатую годовщину смерти бывшей госпожи маркиза, когда Лу Нянь ещё была в пути. Но раз у неё есть родной брат, в резиденции устроили поминки. Если бы не устроили, а кто-нибудь донёс, маркизу Динси пришлось бы плохо. — В этом есть смысл, — кивнула супруга герцога. Чжан Ин, немного успокоившись, продолжила: — В следующем месяце праздник середины осени, Чжунюань, день поминовения усопших. Я подумала, не устроить ли и для моей наложницы чтение сутр… Не успела она договорить, как увидела, как лицо супруги герцога окаменело, словно перед бурей. Но Чжан Ин не могла остановиться и через силу продолжала: — В основном я из-за А Мяо. После того что случилось с семьёй Цэнь, он должен бы помянуть деда и отца. Сейчас непонятно, утих ли гнев государя; если устроить слишком пышно, боюсь навлечь гнев, а если не сделать ничего — вдруг кто придёт с доносом, у нас не будет оправдания. Если я помяну наложницу, а А Мяо заодно поклонится семье Цэнь — в случае чего будет что сказать… Супруга герцога сидела с каменным лицом, и злоба клокотала у неё в груди. Она хотела возразить, но не могла сказать, что предложение Чжан Ин было ошибочным. Согласиться — обидно, не согласиться — нет оснований. Вот такое положение. И что за напасть! Чжан Ин, видя реакцию матери, набралась смелости и сказала: — Я с детства очень редко ставила ей благовония… — Детям вообще не нужно ставить благовония! — не сдержалась супруга герцога. — Это легко может навлечь беду! Чжан Ин опустила глаза. Да. С детства мать приводила именно этот довод: у неё, мол, судьба недостаточно сильная, и она боится, как бы её не коснулось что-то нечистое. Но она давно не ребёнок. И не раз сопровождала мать в храм Сянго ставить благовония двум рано умершим братьям. — Ладно, я знаю, у тебя добрая душа и ты заботишься об А Мяо и о господине герцоге, — сдерживая чувства, проговорила супруга герцога. — Но мы, женщины, ничего не смыслим в больших придворных делах. Вот вернётся господин герцог, я спрошу у него, как скажет — так и сделаем. А ты пока не думай об этом, ступай приведи себя в порядок, в такую жару волосы уже отсырели. Чжан Ин послушно встала и откланялась. Супруга герцога крепко сжала её руку: — В другой раз не вздумай ездить в «Гуанкэлай» одна. Лу Нянь — безумная, опасная. Даже Чжэньли она умудрилась одурачить, а ты такая добрая и простая — разве ты для неё противник? Она от тебя косточек не оставит! Чжан Ин не стала спорить и покорно согласилась. Супруга герцога проводила её взглядом. Едва та ушла, лицо её сразу вытянулось, и гнев вырвался наружу: — Что ей наболтала Лу Нянь? «Поминать наложницу» — это ещё что за бредни? А Ин раньше об этом и не думала! Это точно Лу Нянь её подговорила! А Ин слишком простодушна, попалась на удочку! Няня, стоявшая рядом, поспешила успокоить её: — Вы успокойтесь, не волнуйтесь. — Скажи, — супруга герцога понизила голос, — неужели Лу Нянь что-то пронюхала? Няня не осмелилась ответить. Супруга герцога и сама не ждала ответа, она покачала головой: — Не может быть. Не может быть, чтобы кто-то ещё узнал. Тут снаружи послышалось приветствие — это вернулся герцог Аньго. Супруга герцога поспешно ударила себя по губам и, глубоко вздохнув, прекратила этот разговор. Однако герцог сам спросил: — Что ты сказала А Ин? Я встретил её по дороге, она была сама не своя. Я её спрашиваю, а она молчит. Вы же с ней такие дружные — что, поругались? Супруга герцога вынуждена была ответить: — А где не бывает ссор? И муж с женой ссорятся, и мать с дочерью. Герцог, поняв, что не в тему, промолчал. Супруга, подумав, сказала: — Лу Нянь, несомненно, замышляет недоброе. Герцог, вели Чжэньли больше не ходить в «Гуанкэлай», чтобы она его не провела. — Если бы она ничего не замышляла, зачем бы я посылал Чжэньли? — не согласился герцог. — Чжэньли сам понимает. А ты, главное, не… — Он осекся, сообразив: — Вы с дочерью поссорились из-за Лу Нянь? Супруга герцога промолчала. Герцог, решив, что так и есть, сказал: — Зная, что Лу Нянь недобра, ты из-за неё ссоришься с А Ин. Это ты и попалась на её удочку. Я же тебе говорил — не пытайся через этих двоих подольститься к старшей принцессе, этот путь ни к чему не приведёт. И что в итоге? Ничего не добилась, а с А Ин отношения испортила. Тебе бы послушать меня… Супруга герцога не выносила таких «задним умом крепок» упрёков; едва сдерживаемая злоба закипела. — Ты меня винишь? — повысила она голос. — Знаешь, что она сегодня наговорила А Ин? Эта безумная сначала перевернула вверх дном резиденцию Динси, а теперь пришла наш дом переворачивать! А Ин из-за своей простоты попалась, только что сказала мне, что в Чжунюань будет жечь сутры в память о Вэнь Бицин! Просто бесит меня! Герцог слушал и ничего не понимал, переспросил: — Вэнь Бицин? А, это наложница, мать А Ин. Сжечь сутры в Чжунюань — что ж тут плохого? Я знаю, ты любишь А Ин как родную дочь, законная мать тоже мать, но у А Ин есть своя родная мать. Нельзя быть такой властной, запрещать дочери поминать её. Тем более что обычное поминовение в Чжунюань — это естественное дело. Неужели Вэнь Бицин вскочит из могилы и отнимет у тебя дочь? Из-за такого пустяка не стоит и ссориться с А Ин. Не успел он договорить, как на супругу герцога будто вылили ведро ледяной воды — всё зашипело. Она обмякла, откинулась на спинку, прижала руку к груди, тяжело дыша. Потухший было гнев не мог разгореться снова, остался лишь дым, поднимающийся к небу. Она крепко зажмурилась, мысленно ругнувшись: «Ничего ты не понимаешь!»