10. Мотылек к огоньку.

Темнота. Поглощающая, вибрирующая… родная. Границы сознания размыты так же, как и всего вокруг и внутри. Определить, где что невозможно, тела словно не существует.   Сквозь темноту прорываются смазанные картинки, чье-то темное лицо, склонившееся над ней, далекое прикосновение к плечу… а есть ли у нее плечо?   Перед глазами снова мутнеет, и даже слабые силуэты исчезают. Наступает тьма, будто заворачивает её в кокон, сжимает, пока от эфемерного тела не остается ничего.   Только спустя время она что-то ощущает. Пустой, тоскливый холод где-то в груди, на месте легких и сердца. Он пульсирует в ней, распространяется по каждой клетке, бьет ознобом.   Она понимает, как называется этот холод, эта пустота. Может, её не существует, но она просто… понимает. Знает.   Одиночество. Только чем оно вызвано? Откуда оно взялось? В этой глухой темноте, тишине и пустоте прорезывается слабый силуэт. Кажется, это воспоминание? Но чье? Её?   Сначала звучит теплый, короткий глухой смех, искаженный белым шумом и треском статики, который давно перестал быть чем-то странным. Потом раздался голос, которого где-то в том месте, где было её сердце, она желала услышать ещё хоть раз. Желала и боялась одновременно.  — Ну, хорошо. Иди ко мне, Лотти.   Тьма снова волной окутывает пространство вокруг, а когда расступаться, то она видит знакомую картину. Слишком светлая, слишком резка комната, яркость которой бьет по глазам, горящая неподалеку лампа, огромное окно, за которым только ночь, слишком мягкая и пастельная, чтобы так её называть.  Появляются какие-то физические ощущения, сначала отдаленно, как из-под толщи воды, потом все более ясно. Она сидит на стуле - своем стуле в своем доме - откинувшись на спинку и положив ногу на ногу. Странно… разве она когда-то так сидела?   Что-то маленькое забирается ей на колени и устраивается там. Стоит светлому комочку поднять головку, как дыхание перехватывает. Два огромных черных глаза смотрят прямо в душу таким невинным любопытным взглядом, заставляют застыть на месте. Это же… она сама?  Хочется спросить, что происходит, запаниковать, может даже закричать от того, насколько ее мир сошел с ума. Но вместо этого… — Так, и что ты хотела показать?   …получается только эта фраза. Наконец до нее доходит - голос не её.  «Какого черта? То есть я вижу собственное воспоминание… чужими глазами?»   В голове сразу завертелось то же воспоминание от её лица. Что сейчас произойдет? Что она тогда показала? Паника, подступившая к сознанию не заставила сердце ускорить свой ход, а ладони вспотеть, ведь ни сердце, ни ладони ей не принадлежат.   Одна рука малышки, та, что была скрыта за спиной и прикрыта пушистым крылышком оказалась прямо перед лицом. Пальчики сжимали криво сшитую мягкую игрушку, похожую на человека, но с красными глазами-бусинками и отрывками ткани на голове, по форме напоминающими рога и уши.  — Это ты. — Услышать свой голос, только такой детский так странно и… в какой-то степени даже противно. Но вопреки её желанию, ведь прошлое нельзя изменить, рука аккуратно вынимает игрушку из её белых пальцев, крутит, рассматривает со всех сторон, будто оценивает качество работы.  Ткань мягкая, слегка шероховатая, торчащая вата приятно щекочет подушечки пальцев.  Но в голове только одна мысль.   Это… я.   Принадлежала ли эта мысль ей или тому существу, от лица которого она все видела? Конечно, эти слова предназначались не лично ей, и это не может быть она. Просто не может.   Внезапно картинку покрывает странная рябь, перед глазами пляшут синие и черные точки, как если бы она надавила на них. Темнота закручивается в воронку, отдаляет её от её детской версии, и последним, до чего достает тьма, остаются эти глаза. Ее глаза.   Цвета вокруг будто сходят с ума, кружатся, размывают все акварельными пятнами, смешивают в себе все оттенки алого, коричневого и черного. Она никогда не видела такой палитры, её просто не было в ее мире.   Она не понимает, кто она и где, в голове только пульсирующая пустота, похожая на тот туман, когда она врезалась в Лилу. Лилу… кто это? Несмотря на попытки вспомнить, воспоминания ускользали только глубже в сознание, словно что-то вытесняло её понемногу, стирало по кусочкам.   Наконец пятна принимают более-менее четкий силуэт, сворачиваются в странную спираль, похожую на портал. Она делает шаг, потом второй. Поступь не издает ни звука, несмотря на небольшой каблук, который явно чувствовался под пяткой, и сама по себе сильно отличается от ее. Это снова кто-то другой, что-то инородное.  — Все готово. — Голос откуда-то сзади дрожит и ломается, но не синхронно глитчу вокруг - сам собой. Происходит что-то ужасное. Она не знает наверняка, но чувствует это под кожей, понимает интуитивно. — Ал… ты уверен? Никакого другого выхода нет?  — Абсолютно. — Снова тот же гудящий помехами голос, который, судя по движению мышц, принадлежит ей.  — Ты погибнешь примерно через двадцать часов после начала. — Она поворачивает голову назад и видит, как неподалеку стоит какое-то мутное черное существо, явно высокое, с двумя парами горящих зеленых глаз. До жути знакомый образ. Все в Аду такие?  — И меня это не радует, друг мой. — Помехи звучат громче, давят на уши даже без повышения голоса, выдают все раздражение… или нетерпение? — Но если мы этого не сделаем, то погибнем раньше, не так ли?   Где-то вдали слышится взрыв, крики, лязг оружия. Темное помещение надежно скрывает всех, кто в нем находится также, как и нестабильный портал перед ними. Из темноты выступают ещё несколько десятков демонов, их глаза, разного цвета, размера и количества загораются, как светлячки в темноте.   Взгляд скользит по каждому из них, и чувство, очевидно чужое разрастается внутри. Не сожаление, даже не печаль, нет. Решимость. Твердея, железная решимость закончить начатое, уничтожить угрозу себе. И, конечно, обмануть контракт о смерти.   Кивок головы, и десятки лучей разного цвета и формы врываются в грудь, разрывают кожу, чтобы устроиться под ней. Дрожь бьет с невероятной силой, будь на этом месте тело Чарли, она бы уже рухнула на пол, захрипела, захлебываясь кровью. Но сейчас тело стойко, почти гордо подавляло это желание кануть в небытие, ибо видит Бог, умирать безболезненнее, чем проходить через это.  Кости и связки ломаются, разрываются с мерзким хрустом, собственная кровь странного черного цвета брызжет во все стороны, холодная и липкая, точно нефть. Множество самых редких, самых древних сил бесцеремонно вторгаются в тело, чтобы изменить на клеточном уровне.   Сзади раздается треск, часть потолка падает, и звук оказывается ещё противнее от того, насколько он громкий для чуткого, почти что звериного слуха. Белое странное пятно с сверкающим мечом в руках рвется прямо к ней, готовое растерзать, разрубить на части, и самой Чарли даже хочется этого.   Потоки прекращаются, и все фигуры в темноте резко падают на пол, огонь в их глазах угасает, и воздух рябит от странных предсмертных звуков. Она поворачивается к пятну всем телом, щурится от того, насколько оно яркое. Портал оказывается прямо за спиной.   Рассмотреть существо в этом состоянии невозможно, каждая ранка ноет и пульсирует, кровь пропитала одежду насквозь, а текущие по венам новые силы будто рвут изнутри. Слишком много для одного существа. Странное натяжение, до боли знакомое самой Чарли стягивает части кожи, буквально сшивая владельца воедино. Что-то четко дает понять: оно напугано, паникует. Она чувствует этот страх, как волк запах крови.  — Стой, дьявол! — Существо перелетает через ещё не остывшие трупы, которыми буквально выстелен пол в этой беспроглядной темноте. Но оно не успевает, она откидывается назад и бесстрашно - слишком бесстрашно и уверенно для Чарли - падает спиной в портал, и последним, что зависает в гудящей пустоте, остается только маниакальный смех и брошенное напоследок: — Еще увидимся, Дочь Утренней Звезды!  … … … …  Боль. Острая, режущая, ужасающая боль. Крик вырывается из горла сам собой, когда она резко садится, цепляясь за что-то руками. Кто-то рядом подскакивает от неожиданности, мягко давит ей на плечи, чтобы уложить обратно.  — Тише, Чарли. Все хорошо.   Чарли. Как приятно услышать это имя, понять, что она все ещё… она. Теплый женский голос успокаивает, но не до конца. Странная боль в ребрах остается, обрывки воспоминаний кружатся по голове, будто пытаются разнести черепную коробку изнутри.   Сердце бьется часто, гулко отдается в висках и ушах, ударяется о ребра, волнами распространяя эту боль по всему телу. Легкие горят, будто она только вынырнула из ледяной воды, едва не захлебнувшись.   Темные пряди из длинной челки слегка щекочут лоб, когда кто-то наклоняется над ней, проверяет её состояние. Зрение постепенно приходит в норму, и у Чарли получается распознать очертания лица Вэгги, из единственного глаза которой непроизвольно текут слезы, а плотно сжатые губы подрагивают в облегченной улыбке.   Чарли собирает все силы и натягивает улыбку в ответ. Пересохшие губы неприятно растягиваются, но по сравнению с тем, что она ощутила в том воспоминании… это совсем мелочи. Вэгги, недолго думая обнимает её, бережно, но крепко, и её теплые слезы попадают на шею.   Странно, но Шарлотте и не пришла мысль обнять её в ответ. Она просто… не хотела? Вместо этого мозг слишком быстро отвлекся на анализ ситуации. Под спиной что-то мягкое, наверняка кровать, пальцы все ещё сжимают край одеяла, нити которого уже начали трещать. Это её комната в особняке, она была уверена.   Голова, которая, как она заметила только сейчас, была обмотана чистым бинтом, пыталась воспроизвести произошедшее. Она шла помочь Вэгги с посудой, услащала, как Энтони кричал что-то про наггетс, а потом… потом ничего. Значит, она обо что-то споткнулась и упала? С лестницы? Удивительно, что после такого падения её мозг так хорошо функционирует.   Вэгги наконец отстранилась, небрежно стерла слезы одной рукой и спросила дрожащим голосом: — Как ты себя чувствуешь? Врач ушел совсем недавно, сказал, что ты идешь на поправку, но у тебя… — Она запнулась, не решаясь озвучить далеко не радужный диагноз. — сотрясение.