Глава 3. Немое исследование

Зейн не мог уснуть. Он сидел, сгорбленный над электрической грелкой, лихорадочно перебирая мысли и догадки. Померещилось? Нет. Все еще ноющая и окровавленная повязка на руке отрезала все пути к этой утешительной мысли. Что ему делать? Он не знал. Внезапно он вздрогнул, осознав, что пропустил деталь. Рация! Его рация! Спасение, которое заберет его от неминуемой гибели, то, на что он мог положиться. Рука потянулась к плечевой лямке рюкзака, но пальцы, сжавшись, не нащупали ничего. Ничего, что обещало бы спасение. Вторая лямка огорчила его сильнее. Ему словно отрезали путь к счастью, к безопасности. Он лихорадочно, почти не жалея укушенную руку, перерыл всю палатку, заглядывая под каждый чехол и тетрадь, проверяя по несколько раз, пока неумолимая догадка не вонзилась в сознание: рация снаружи. Там, где острые зубы, у той зловещей темной воды, где его поджидало ужасающе человеческое лицо. Дрожащей рукой он потянул за бегунок молнии, медленно приоткрыл ее и выглянул в неизвестность. Никого. Пришлось с силой заставить себя поверить в эту обманчивую пустоту. Выйдя из палатки, он побрел к злосчастному месту, оборачиваясь на каждый порыв ветра. Рация была сломана. Груда пластика и железа лежала в его же следе от ботинка. Его собственный вес и влага от снега сделали все, чтобы уничтожить даже малейший шанс ее восстановить. «СУКА, ПОЧЕМУ ИМЕННО СЕЙЧАС?!» — крикнул он в тихую пустошь, не ожидая ответа. Тишина, поглотившая крик, стала давящей, удушающей. От бессилия и ярости на глаза навернулись слезы. Он упал на колени, не в силах держаться на дрожащих, ватных ногах, и закрыл лицо руками. Что делать теперь, Ватсон? Ну же, думай... Не первый раз вылезаем из подобного... Зейн стучал кулаком по лбу, постепенно смиряясь с происходящим. «Прилетел сюда, чтобы исследовать. Тогда исследуй...» — прошипел он себе под нос. С пустым, непонимающим взглядом он поплелся обратно к палатке, все еще размышляя, что вообще можно сделать в такой ситуации. Добыча ресурсов и методичное записывание наблюдений за обитателями немного успокаивали. Но его ужасно беспокоили посторонние звуки: хруст снега не там, где он ступал, тихий всплеск у самой кромки льда, будто кто-то невидимый следил за ним, изучал его из темной глубины. Он старался списывать все на развивающуюся паранойю. В очередной раз не выдержав, он резко обернулся на подозрительный шорох. Ноги залил свинец животного страха, а с лица отхлынула вся кровь. На него смотрело то лицо. Та самая голова, что укусила его у воды. Только теперь он видел больше. Существо почти полностью выбралось на лед, обнажив сбивающую с толку, чудовищную деталь: мощный, покрытый гладкой кожей хвост и спинной плавник, как у косатки. Бледная плоть человеческого торса плавно, без какого-либо намека на ноги, переходила в массивный хвост морского хищника. Из-под темных, слипшихся волос на него смотрели черные, бездонные и до жути умные глаза.Онио смотрело неловко, словно существо не ожидало, что его заметят именно сейчас. Гибрид человека и косатки. В Зейне боролись два сильных чувства: почти болезненный, научный интерес к этому гротескному созданию и дикий адреналин, кричавший бежать что есть сил. Благоразумие ненадолго вправило мозги — это дикий хищник. Он рванулся к палатке, но, успев сделать лишь пару шагов, был грубо толкнут в спину и упал лицом в обжигающе холодный снег. Гибрид преградил ему путь к «безопасной» палатке, продолжая изучать двуногое существо перед собой — странное, закутанное в яркие ткани, источник незнакомых запахов и звуков в его монотонной бело-голубой жизни, которую он вел здесь, во льдах. Зейн выбрался из снега и с гримасой страха и непонимания уставился на него. Хищник не атаковал. Казалось, он тоже ведет исследование. У него есть интеллект. Он определенно отличался от других обитателей льдов — он был способен размышлять, оценивать. Гибрид издал серию щелчков и тихих булькающих звуков из щелевидных жабр на шее, наклонился ближе, словно желая узнать больше через запах. Но его отвлекли звуки из глубины воды, недоступные человеческому уху. Существо хмуро взглянуло на Зейна — так, будто это он был виноват в том, что его отвлекли, — и, одним гибким движением, ускользнуло обратно в полынью, обдав льдинки брызгами. Зейн еще несколько секунд сидел в сугробе, ошеломленный, отказываясь верить в только что произошедшее. Но нет — глубокие борозды в снегу, оставленные тяжелым хвостом, говорили об обратном. Он побрел обратно в палатку как во сне, размышляя о том, вырубится ли он теперь в спальнике от переизбытка эмоций или же бессонница затянется до самого утра. За тонкой тканью его укрытия теперь жила не просто опасность, а неразгаданная тайна, и эта мысль пугала и завораживала куда сильнее, чем один лишь холод.