Глава 9. Еще не любовь, уже не игра

Следующий день проходил в нервозности. Гермиона проснулась в шесть утра, хотя будильник был поставлен на семь. Лежала, уставившись в потолок, и чувствовала, как внутри всё кипит. Злость. На себя. На дурацкое согласие, которое она дала вчера, сама не понимая зачем. — Идиотка, — прошептала она в пустоту. — Какая же ты идиотка. Крошка, дремавший в ногах, открыл один глаз, чихнул и снова закрыл. Мол, разбирайся сама, я тут ни при чём. Она встала, приняла душ, натянула джинсы и свитер. Кофе не лез. Аппетита не было. Только ком в горле и холодок в животе. «Свидание. С Драко Малфоем. Ты с ума сошла. Совсем с ума». Она вышла из дома, огляделась по сторонам. Тени. Слежки. Взгляда на затылке — не было. Ничего. Только серое утро, мелкий дождь и лужи, в которых отражалось Работа — отчёты, артефакты, заклинания — отвлекала. Но ненадолго. Каждый раз, когда она отвозилась от бумаг, в голову лезло: «Сегодня. В семь». В обед она не выдержала. Сдала все дела коллеге, схватила сумку и аппаратировала в дом Уизли. Дом Джинни находился на окраине Лондона, там, где магловские домики соседствовали с магическими особняками. Маленький, уютный, с палисадником перед входом и горшками с живыми цветами на окнах. Гермиона толкнула калитку, прошла по дорожке, постучала. Джинни открыла почти сразу. Она выглядела уставшей — под глазами круги, волосы собраны в небрежный пучок, на ней старая хогвартская толстовка и джинсы. Но в глазах уже не было той паники, что в первые дни. Только усталость и тихая надежда. — Гермиона, — она улыбнулась, обняла подругу. — Проходи. Чай будешь? — Буду. Они сели на кухне — маленькой, уютной, с выцветшими обоями и старым холодильником, который Джинни никак не могла уговорить Гарри заменить. Гермиона сжимала в руках чашку с мятным чаем и смотрела на Джинни, которая сидела напротив и машинально крутила в пальцах свою кружку. — Как Гарри? — спросила Гермиона. — Стабильно, — ответила Джинни. — Целители говорят, что идёт на поправку. Медленно, но идёт. — Она помолчала, потом добавила: — Он открывал глаза утром. На секунду. Посмотрел на меня. Я думала, сердце выпрыгнет. — Он тебя узнал? — Не знаю. — Джинни всхлипнула, быстро вытерла глаза тыльной стороной ладони. — Надеюсь. — Узнал, — твёрдо сказала Гермиона. — Он всегда тебя узнаёт. Даже когда спит. Даже когда без сознания. Ты для него — компас. Джинни улыбнулась сквозь слёзы. — Спасибо, — сказала она. — За то, что пришла. За то, что рядом. — Всегда. Они помолчали. Чай остывал в чашках, за окном шёл дождь, и капли барабанили по подоконнику, как сотни маленьких молоточков. — Я видела газеты, — сказала Джинни вдруг. И в её голосе появились новые нотки — любопытство, смешанное с тревогой. — Фото. Ты и Малфой. Гермиона замерла. Чашка застыла в дюйме от губ. — Это всё Пэнси, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Она свела нас в клубе. Случайно. Я вообще не хотела. Джинни скривилась. При упоминании Пэнси её лицо передёрнуло, как от кислого лимона. — Пэнси Паркинсон, — сказала она с таким выражением, будто выплюнула что-то мерзкое. — Конечно. Кто же ещё. — Она не плохая, Джинни, — мягко сказала Гермиона. — Просто… другая. — Она из тех, кто смотрит на людей сверху вниз, — отрезала Джинни. — Всегда смотрела. И на тебя смотрит, просто ты не замечаешь. — Может быть, — Гермиона не стала спорить. — Но сейчас она мне помогает. — Помогает? — Джинни приподняла бровь. — С кем? С Малфоем? — Не с кем. — Гермиона вздохнула. — Просто… отвлекает. От всего. Джинни посмотрела на неё долгим взглядом — тем самым, которым смотрят лучшие подруги, когда знают, что им врут, но не могут доказать. — Будь осторожна, Гермиона, — сказала она тихо. — Малфои — это не те, с кем можно играть в игры.  — Я знаю. — Знаешь? — Джинни усмехнулась, но усмешка вышла горькой. — Надеюсь. Они ещё немного поговорили — о Гарри, о планах на свадьбу (которую пришлось отложить, но Джинни сказала, что не отменит ни за что), о коте Гермионы, о пустяках. Потом Гермиона поднялась, обняла подругу и ушла. Джинни стояла в дверях, глядя ей вслед, и думала: «Малфой. Почему именно Малфой?» Гермиона аппаратировала в книжный магазин на Черинг-Кросс. Тот самый, где покупала учебники ещё в школе. Старый, пыльный, пахнущий бумагой и тишиной. Здесь она могла пропадать часами, перебирая корешки, читая аннотации, вдыхая запах старых страниц. Сегодня у неё было полчаса. Она купила три детектива — магловских, Рекс Стаут, Агата Кристи, что-то про убийство в закрытой комнате — и сборник эссе о магических артефактах. Книги легли в сумку с расширенным пространством, и Гермиона вышла на улицу, чувствуя, как настроение чуть поднимается. Потом — зоомагазин. Крошке нужен был корм. Тот самый, который он ел, не капризничая — с лососем и овощами, без зерна. Гермиона купила две упаковки, прихватила заодно новую игрушку — мышку на верёвочке — и пошла к выходу. Телефон завибрировал. Пэнси: «Ты согласилась на свидание с Малфоем?» Гермиона замерла посреди тротуара, пропуская мимо себя поток прохожих. «Откуда она знает?» — мелькнуло в голове. Но спрашивать было глупо. Пэнси всегда всё знала. Она набрала ответ: «Да. И уже жалею». Через секунду телефон зазвонил. — Грейнджер, — голос Пэнси звенел от возбуждения, — слушай сюда. Нужно прищучить этого напыщенного индюка. А значит — сделать из тебя конфетку. — Пэнси, не надо, — начала Гермиона, но её уже не слушали. — Буду у тебя через час. Жди. — И трубку бросили. Гермиона посмотрела на телефон, потом на небо.  «Идиотка», — сказала она себе. И пошла домой. Час спустя Пэнси Паркинсон уже была в её гостиной. Она влетела с охапкой платьев, от которых у Гермионы закружилась голова. Шёлк, кружево, бархат — чёрные, синие, красные, зелёные. Дорогие, красивые, смертельно опасные. — Раздевайся, — скомандовала Пэнси, скидывая пальто на стул. — Может, всё-таки чай? — робко предложила Гермиона. — Потом. — Пэнси уже развешивала платья на спинках стульев, на дверце шкафа, на подоконнике. — Времени мало но мы сделаем так, чтобы он облизывался, как пёс на сосиску. — Омерзительное сравнение, — поморщилась Гермиона. — Зато точное. — Пэнси схватила её за руку и потащила в спальню. — Раздевайся, я сказала. Гермиона разделась. Стояла посреди комнаты в нижнем белье, чувствуя себя неловко и глупо. Пэнси ходила вокруг, как акула, щупала ткань, прикладывала к её телу, отходила, смотрела, возвращалась. — Это, — сказала она наконец, выхватывая из кучи платье. — Это то, что нужно. Платье было чёрным. Обтягивающим, как вторая кожа. С глубоким вырезом декольте — таким, что грудь оказывалась на грани приличия. Длина — чуть выше колена, открывающая ноги. Рукавов нет — только тонкие бретельки. Сзади — молния, которую Пэнси застегнула одним движением. — Иди смотри, — сказала она, подталкивая Гермиону к зеркалу. Гермиона посмотрела. Из зеркала на неё смотрела незнакомка. Волосы — распущены, мягкими волнами падают на плечи. Глаза — без очков, большие, карие. Губы — без помады, но Пэнси уже достала косметичку и деловито орудовала кисточками. — Стой смирно, — приказала она. Через двадцать минут Гермиона снова стояла перед зеркалом. Лёгкий макияж — стрелки, подводка, тени, которые делали глаза огромными. Красная помада — не яркая, не кричащая, а тёмная, вишнёвая, опасная. Укладка — объём у корней, локоны, которые падали на плечи как раз так, чтобы прикрывать слишком смелое декольте. — Боже, — выдохнула Гермиона. — Ага, — Пэнси стояла за её спиной, сложив руки на груди, и смотрела на своё творение с мрачным удовлетворением.  Гермиона смотрела на себя. Долго. Внимательно. И поймала себя на мысли, что ей блядь нравится. Нравится то, как платье облегает бёдра. Нравится, как каблуки делают ноги длиннее. Нравится, как блестят глаза, как блестит помада, как локоны падают на плечи. — Пэнси, — сказала она тихо. — Ты творишь чудеса. Без магии. — Я знаю, — усмехнулась Пэнси. — Это у меня врождённое. В этот момент телефон на столике завибрировал. Сообщение от Драко: «Я на месте». Гермиона взяла телефон, пальцы дрожали. Набрала ответ: «Иду». Пэнси подошла к окну, отодвинула штору. Внизу, у подъезда, стоял чёрный джип. Драко вышел из машины и облокотился на дверцу. На нём была белая рубашка — идеально белая, дорогая, с длинным рукавом. Закатана до локтя, открывая предплечья. Чёрные брюки, чёрные туфли. Верхняя пуговица расстёгнута, ключицы видны, татуировки не видно — спрятана, как всегда. Он поднял голову, увидел Пэнси в окне, улыбнулся. Улыбка была наглой, лукавой, как у Чеширского кота, который знает, что молоко уже налито в блюдце. Пэнси не улыбнулась в ответ. Она медленно подняла руку, показала ему средний палец. И губами, беззвучно, произнесла: «Выкуси». Драко усмехнулся. Показал ей язык. Как маленький мальчишка. Пэнси закатила глаза, отошла от окна. — Иди, — сказала она, подталкивая Гермиону к двери. — Покажи этому напыщенному индюку, кого он потеряет, когда ты пошлёшь его нахер. — А если я его не пошлю? — тихо спросила Гермиона, кусая губу. — Тогда сделай так, чтобы он мучился. — Пэнси сжала её плечи. — Мужчины, которые уверены, что всё схвачено, терпеть не могут, когда женщина не бросается им на шею. Будь холодной. Будь загадочной. Улыбайся, но не говори, о чём думаешь. — А если он спросит? — Скажи, что любуешься закатом. Или звездой. Или своей новой помадой. — Пэнси усмехнулась. — Он с ума сойдёт. Гермиона выдохнула. Ноги на каблуках были послушными, но внутри всё дрожало. «Ты справишься», — сказала она себе. — «Ты справлялась и не с таким дерьмом». Она открыла дверь и вышла. Пэнси стояла у окна, смотрела, как она спускается, как Драко выпрямляется, увидев её. Как его глаза скользят по её фигуре — от каблуков до макушки, задерживаются на декольте, на бёдрах, на губах. — Подавись, Малфой, — прошептала Пэнси, глядя на него сверху вниз. — И захлебнись нахуй. Драко смотрел на неё и не мог оторвать взгляд. Она шла к нему по тротуару, освещённая жёлтым светом фонарей. Волосы блестели, каблуки цокали по асфальту, платье облегало каждую линию её тела, как будто было сшито специально для неё. «Охуительное платье, — подумал он. — Охуительное тело. Охуительная женщина». Что-то внутри — там, где обычно было пусто — шевельнулось. Не расчёт. Не холодное ликование хищника, который заметил добычу. Что-то другое. Жаркое. Колючее. Нетерпеливое. Он хотел её. Не метку. Не власть. Не ритуал. Её. Гермиону. Живую, настоящую, с её острым языком и горячими глазами, с её колючками и страхами, с её упрямством и недоверием. Он хотел обладать этим телом. Чувствовать, как оно дрожит под его пальцами. Целовать эти губы. Смотреть в эти глаза, когда она будет терять голову от него. «Стоп, — сказал он себе, заставляя заледенеть. — Не сейчас. Не так. Сначала — метка. Потом — всё остальное». Но искра уже закралась. Маленькая, горячая, опасная. И он знал, что потушить её не сможет. Даже если захочет. Гермиона подошла к нему, остановилась в шаге. Запах её духов ударил в нос — цветы, ваниль, что-то горькое, как миндаль. — Привет, — сказала она. — Привет, — ответил он, и голос его охрип. — Долго будешь пялиться? — Всей жизни не хватит, — ответил он, и в этой фразе не было игры. Только правда. Гермиона усмехнулась — коротко, не веря. — Фильтруй комплименты, Малфой. Я на них не ведусь. — Не то, что на платья? — он кивнул на её наряд. — Платья — от Пэнси. Комплименты — от тебя. Есть разница. — Какая? — Пэнси не врёт. Он хотел сказать что-то колкое. Не сказал. Просто открыл перед ней дверцу джипа. — Садись, — сказал он. — Сегодня я решил, что будет сюрприз. — Я не люблю сюрпризы. — Тебе понравится. — Он улыбнулся — улыбкой, в которой было меньше игры, чем обычно. — Обещаю. Она села в машину. Дверца закрылась. Драко обошёл джип, устроился за рулём. Завёл мотор. Двигатель зарычал и они уехали в ночь. Пэнси стояла у окна, смотрела вслед удаляющимся огням. Она не знала, что её желание сбывается. И что Драко Малфой, сам того не желая, уже подавился. Гермиона смотрела в окно на убегающий назад город. Фонари, дома, люди. И думала: «Какого хера ты творишь, Грейнджер?» Ответа не было. Но внутри пульсировало тепло. И это тепло говорило: «Правильно. Всё правильно». Она не знала, верить ему или нет. Не знала, куда они едут. Не знала, чем закончится этот вечер. Но почему-то ей было всё равно. Игра продолжалась. Но теперь Драко играл не только с ней. Он играл с самим собой. И проигрывал. Вечерний Лондон сверкал за окнами джипа тысячами огней. Фонари, витрины, неоновые вывески — всё смешалось в жёлто-красное марево, которое тянулось за машиной, как шлейф. Гермиона смотрела в окно, чувствуя, как внутри всё дрожит. Не от холода — от нервов. «Ты согласилась. Ты сидишь в его машине. Ты выглядишь так, что любая другая назвала бы это охотой, а ты называешь свиданием. Идиотка». Драко вёл машину уверенно, плавно, одной рукой. Вторая лежала на подлокотнике, пальцы расслаблены, близко — так близко, что Гермиона чувствовала тепло его кожи. Белая рубашка с расстёгнутой верхней пуговицей, чёрные брюки, никакого пиджака — просто, дорого, со вкусом. Он выглядел как человек, который не сомневается в себе. Никогда. Ни в чём. Они свернули на набережную, проехали мимо старых зданий, мимо освещённых мостов, мимо людей, которые гуляли парами, держась за руки. Драко припарковался у высокого здания из стекла и бетона — магловского, современного, с зеркальными стенами, в которых отражался вечерний город. — Мы здесь? — спросила Гермиона, разглядывая вывеску ресторана на первом этаже. — Мы здесь, — ответил он, выходя из машины и открывая перед ней дверцу. Лифт поднял их на самый верх. Драко приложил ключ-карту к считывателю, и двери открылись на крышу. Гермиона ахнула. Терраса была огромной — застеклённая с трёх сторон, открытая с четвёртой, откуда открывался вид на весь Лондон. Огни, мосты, река, здания — всё сверкало внизу, как драгоценности на бархатной подушке. Стол был накрыт на двоих — белая скатерть, хрусталь, свечи в высоких подсвечниках. В углу играл живой пианист — тихо, ненавязчиво, мелодии, которые Гермиона где-то слышала, но не могла вспомнить, где. — Как ты? — спросил он, и его голос был спокойным, почти домашним.  — Я… — она запнулась, не зная, что сказать. — Ничего себе. Он усмехнулся, помог ей сесть, сам сел напротив. Официант появился из ниоткуда, разлил шампанское по бокалам, бесшумно исчез. — А ты не замёрзнешь? — спросила Гермиона, кутаясь в плед, который любезно ей предложили. — На крыше же холодно. — Я позаботился, — он щёлкнул пальцами, и воздух вокруг стал теплее. Чары. Тонкие, почти невидимые, но тёплые. — Теперь здесь всегда будет лето. — Магия. — Обычная. — Он пожал плечами. — Не люблю, когда моя спутница мёрзнет. Они пили шампанское, смотрели на огни Лондона и разговаривали. О работе, о книгах, о путешествиях. Драко рассказывал смешные истории — о том, как однажды критик написал на его ресторан разгромную рецензию, а на следующий день пришёл ужинать снова и извинился, потому что ошибся заведением. О том, как в Париже повар случайно добавил в соус снотворное, и весь зал уснул за десертом. Гермиона смеялась. Настоящим, искренним смехом — тем, который прятала за колючками и недоверием. — Ты любишь читать, — сказал он, когда она рассказывала о новой книге, которую купила днём. — Я заметил. — А ты? — Когда-то читал много. — Он отпил шампанское, посмотрел на неё поверх бокала. — Сейчас времени меньше. Но книги — это… убежище. Ты согласна? — Да, — ответила она, и в его глазах мелькнуло что-то — странное, почти уязвимое. «Не играет, — подумала она. — Или играет слишком хорошо». Время текло незаметно. Они болтали о пустяках, о серьёзном, о том, что волнует. Драко был внимательным — запоминал детали, переспрашивал, подкалывал, но не обидно. Цитировал её любимые книги — от «Графа Монте-Кристо» до «Унесённых ветром», вставлял цитаты в разговор так, что Гермиона не могла понять — специально он это делает или просто совпадение. — Откуда ты всё это знаешь? — спросила она наконец. — Я готовился, — честно ответил он, и в его голосе не было игры. — Хотел тебя удивить. — Удивил, — призналась она. — Чёрт возьми, удивил. Он усмехнулся. В середине вечера он пересел — ближе. Оказался рядом, на соседнем стуле, и Гермиона чувствовала тепло его тела, слышала его дыхание, видела, как блестят его глаза в свете свечей. — Ты такая колючая, — сказал он, глядя на неё. — Этим и цепляешь. — Не привык, что можешь получить отпор от девушки? — парировала она, стараясь не отводить взгляд. — Не привык, что передо мной не сразу раздвигают ноги, — ответил он, но в его голосе не было пошлости. Только честность. Гермиона замерла. Хотела сказать что-то колкое, защитное. Не сказала. Только выдохнула тихо: — За это можешь не переживать. — Сомневаюсь, — он наклонил голову, разглядывая её, как загадку. — Не буду скрывать — ты меня заводишь. И будь моя воля, я бы трахнул тебя прямо тут, на крыше. Она открыла рот, чтобы ответить, но он не дал. — Но не сегодня, — закончил он. — Сегодня я украду лишь поцелуй. Гермиона смотрела на него, не зная, что сказать. Внутри всё боролось — страх и желание, недоверие и странное, тёплое чувство, которому она не хотела давать имя. Он взял её за руку. Провёл большим пальцем по её запястью, по венам, которые бились где-то у самой кожи. — Ты дрожишь, — сказал он. — Это от тебя, — ответила она, и голос сел. Потом он коснулся её щеки. Легко, почти невесомо, провёл костяшками пальцев по скуле, по подбородку, остановился на губах. — Какие они у тебя, — сказал он, глядя на её рот. — Мягкие. — Драко, — прошептала она. — Тсс. Он наклонился. Поцелуй был нежным — сначала. Губы скользнули по её губам, пробуя, примеряясь. Она не отстранилась. Не оттолкнула. Руки сами легли ему на плечи — широкие, твёрдые. Он углубил поцелуй. Медленно. Вкус шампанского, его парфюм, его дыхание — всё смешалось, поплыло. Гермиона закрыла глаза и разрешила себе просто быть. На секунду. Он отстранился первым. Потом принесли десерт в хрустальных креманках. Тирамису — настоящий, итальянский, с маскарпоне и кофе, с какао и ликёром. Гермиона закрыла глаза от удовольствия. — Божественно. — сказала она, пробуя сладкое на вкус. Он смотрел, как она ест, и в его взгляде было что-то голодное, но не от еды.  Они ещё долго сидели, пили вино, болтали. Время потеряло смысл. Лондон сверкал под ними, равнодушный и прекрасный. Гермиона смеялась, спорила, флиртовала. И ловила себя на мысли, что впервые за много месяцев ей просто… хорошо. Без страха, без паранойи, без оглядки. Больше не было сил бороться. Драко отвёз её домой. Джип остановился у подъезда. Гермиона не выходила. Сидела, сжимая его куртку на плечах, и смотрела в лобовое стекло. — Спасибо, — сказала она тихо. — За что? — За вечер. — Она повернулась к нему. — Я не ожидала… Я думала, это будет очередная попытка меня затащить в постель. А получилось… по-другому. — Мне не нужно тебя затаскивать, — ответил он, и в голосе не было хвастовства. — Ты сама пришла. Сама села в машину. Сама осталась. — Сама дура, — усмехнулась она. — Возможно. — Он взял её за руку, сжал. — Но я рад, что ты дура. Она хотела ответить, но он притянул её к себе. Поцелуй был другим — не нежным, не пробующим. Настойчивым. Жёстким. Он целовал её с языком, прижимая к себе за талию, вжимая в кожаную спинку сиденья. Руки — везде, но не ниже талии. Не переходя границ, которые она сама ещё не обозначила. Гермиона потерялась. Отвечала. Руки сами сжали ткань его рубашки на плечах, губы — раскрылись, язык — встретил его язык. Поцелуй длился вечность. Или секунду. Она не знала. Он оторвался первым. Дышал тяжело, глаза блестели. — Спокойной ночи, Гермиона, — сказал он, и улыбнулся. Улыбка была наглой, победительной, но внутри неё — что-то другое. Что-то, чего она не могла прочитать. Она вышла из машины. Ноги подкашивались. Сердце колотилось в горле. Драко уехал. Гермиона поднялась к себе, закрыла дверь, прислонилась к ней спиной. Крошка сидел на подоконнике и смотрел на неё жёлтыми глазами с выражением «ну и где ты шлялась». — Я знаю, — прошептала она, не двигаясь с места. Она скинула туфли, прошла в спальню, упала на кровать. На лице застыла глупая, ничем не объяснимая улыбка. Ей снился он. Они танцевали. Не в клубе, не на крыше — в пустом зале, без музыки, в тишине. Лунный свет падал через окна, оставляя на полу серебряные дорожки. Он держал её за талию, она положила голову ему на грудь. Им было хорошо. Спокойно. Уютно. А потом сон изменился. Они уже не танцевали. Они были в комнате — незнакомой, полутемной, с большой кроватью в центре. Он целовал её шею, спускался ниже, а она запрокидывала голову, закрывала глаза, чувствуя жар его губ, его дыхания, его рук. Он шептал что-то — не слова, скорее звуки, от которых внутри всё горело. Она просыпалась, но не до конца — скользила в забвение, в сладкую тьму, где были только он, её тело и это странное, незнакомое, пугающее желание. Она проснулась под утро. Влажная, горячая, с колотящимся сердцем. — Блядь, — прошептала она, глядя в потолок. Крошка спал в ногах, свернувшись клубком. Гермиона закрыла глаза и попыталась забыть сон. Не получилось. Окончательно она проснулась с улыбкой. Глупой, неуместной, но от этой улыбки не болела голова, не хотелось никого убивать, а кофе казался вкуснее, чем обычно. Крошка оскорбился на её хорошее настроение и отвернулся к стенке. — Не дуйся, — сказала она, гладя его по спине. — Я скоро вернусь. Она надела джинсы, свитер, простые туфли. Никакого макияжа — только лёгкий блеск для губ, который остался после вчерашнего. И поехала на работу. Гермиона приложила пропуск, прошла через сканер — и тут её окликнули. — Грейнджер! Рон Уизли бежал к ней по коридору, расталкивая коллег. Его лицо было красным, глаза блестели. — Что? — она замерла, ожидая плохих новостей. — Гарри, — выдохнул он, хватая её за плечи. — Он очнулся. Сегодня ночью. Гермиона почувствовала, как внутри что-то оборвалось, а потом расправилось, распустилось цветком. — Он в сознании? — Да. Разговаривает. Но… — Рон запнулся. — Что «но»? — Он не помнит. — Рон провёл рукой по лицу. — Последние недели — провал. Целители говорят, временная амнезия от удара. Может вернуться, может нет. — Я сейчас приеду, — сказала Гермиона, уже разворачиваясь. — Не надо, — Рон остановил её. — Он просил не приезжать до вечера. Говорит, устал. Сегодня только близкие. — Я близкая. — Знаю, — Рон сжал её плечо. — Вечером. Я за тобой зайду. Она кивнула. Сердце колотилось. «Гарри очнулся. Гарри жив.  Она не знала, радоваться или бояться. Вечером она была в больнице Святого Мунго, в палате Гарри. Он выглядел плохо — бледный, исхудавший, с тёмными кругами под глазами. Но жив. Жив, блядь. Это было главное. Джинни сидела рядом, сжимая его руку. Рон стоял у стены, скрестив руки на груди. Гермиона подошла, взяла его за другую руку. — Гарри, — прошептала она. — Ты меня слышишь? Он открыл глаза. Мутные, воспалённые, но живые. — Гермиона, — голос был слабым, хриплым. — Ты здесь. — Да, я здесь. Она сжала его пальцы. Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — Я не помню, — сказал он. — Последние недели — как в тумане. Целители говорят, пройдёт. — Пройдёт, — твёрдо сказала Гермиона. — Ты сильный. Ты всё вспомнишь. — Если нужно будет, — ответил он, и в его глазах мелькнуло что-то, чего она не поняла. Гарри врал. Он знал. Он помнил всё — нападение, архивы. Но он не мог никому рассказать. Слишком опасно. Слишком много врагов. Он будет делать вид, что не помнит, пока не найдёт способ уничтожить кланы. И если для этого нужно, чтобы Гермиона продолжала встречаться с Драко — что ж, пусть встречается. Через неё он узнает больше. Через неё он доберётся до истины. Гермиона сжимала его руку и думала о Драко. О поцелуе. О сне. «Ты дура, Грейнджер, — сказала она себе. — Полная дура». Но улыбка не сходила с её лица. Игра продолжалась. Теперь в ней участвовал новый игрок. Молчаливый, циничный, смертельно опасный. Гарри Поттер. Который помнил всё.