Глава 10. Там где рушатся стены

Неделя — это много или мало? Для Гермионы семь дней после того поцелуя на крыше превратились в странную, тягучую субстанцию. Каждое утро она просыпалась с мыслью о нём — не резкой, не колючей, а какой-то вязкой, липкой, как след от его парфюма на куртке, которая всё ещё висела на спинке стула. Каждую ночь засыпала с телефоном в руке, перечитывая их переписку — не потому, что искала что-то конкретное, а потому, что не могла остановиться. Строчки плыли перед глазами, слова теряли смысл, но тепло в груди оставалось. Она стала зависимой. От его сообщений. От его голоса в трубке — низкого, с хрипотцой, каким он говорил «спокойной ночи». От дурацких эмодзи, которыми он заканчивал каждую фразу, как будто боялся, что без смайлика она не поймёт шутку. «Спокойной ночи, колючка. Привет Крошке». «Не скучай без меня. Я уже скучаю». «Ты мне снилась. В хорошем смысле. Не пугайся». Она отвечала — коротко, колко, сдерживаясь, чтобы не написать лишнего. Не показать, как сильно он задел. Но он чувствовал. Или догадывался. Или просто знал, потому что читал её как открытую книгу — страницу за страницей, строчку за строчкой, между строк. В пятницу утром, стоя перед зеркалом в ванной, она чесала волосы в хвост и смотрела на своё отражение — заспанное, без макияжа, с лёгкими тенями под глазами. — Ты что же, влюбляешься в него? — сказала она себе. Не вопрос — утверждение. И сама же ответила: — Влипла по самые уши. И ничего не можешь с этим сделать. Крошка сидел на подоконнике и смотрел на неё жёлтыми глазами с выражением «я же тебя предупреждал, дура». Она почти слышала его голос — если бы коты умели говорить, он бы сказал что-то вроде «я тебя знаю дольше, и я тебя предупреждал, но ты не слушаешь, потому что ты идиотка». — Иди сюда, — позвала она, протягивая руку. Кот демонстративно отвернулся и принялся выливать лапу. — Ах ты вредная рыжая жопа, — сказала она ему. Гермиона натянула спортивные легинсы — чёрные, облегающие, с любимой потёртостью на левом колене. Лёгкую кофту с длинным рукавом и капюшоном, который вечно сползал. Кроссовки — старые, удобные, с идеально разношенной подошвой. Сегодня она решила пробежать свой обычный маршрут — через парк, мимо пруда, до старой церкви Святого Эдмунда и обратно. Пять километров, которые прочищали голову лучше любой медитации, лучше любого зелья, лучше любого разговора. Телефон на тумбочке завибрировал. Один раз коротко — сообщение. Она знала, от кого. Знала, ещё не взяв в руки. «С добрым утром. Не спишь?» Она ответила не сразу. Выдержала паузу — секунд десять, не больше. Просто чтобы не показаться слишком доступной. «Не сплю. Собираюсь на пробежку». «Бегать самой — это скучно. Позволишь составить компанию?» Гермиона замерла. Сердце пропустило удар — один, потом второй, — потом заколотилось быстрее, застучало где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев, которые вдруг стали холодными. «Ты серьёзно?» «Я всегда серьёзен, когда дело касается тебя. Буду через десять минут. Жди». Она посмотрела в окно. На улице было темно — октябрьское утро не спешило светлеть. Холодно — синоптики обещали первый заморозок. И моросил дождь — мелкий, противный, тот самый, который забирается под воротник и делает мир серым и вязким. Идеальная погода, чтобы сидеть дома с чашкой горячего чая и котом на коленях. Идеальная погода, чтобы никуда не идти, ни с кем не встречаться, ничего не доказывать. Она надела куртку. Ветровку — ярко-синюю, водонепроницаемую, с капюшоном на завязках. Сунула телефон в карман на молнию — чтобы не выпал. Проверила, завязаны ли шнурки — двойной узел, как она любила. — Я пошла, — сказала она Крошке. Кот сидел на подоконнике, спиной к ней, и смотрел в окно. — Я скоро. Кот не обернулся. Она спустилась вниз, толкнула железную дверь подъезда — та привычно заскрипела — и вышла на крыльцо. Он вышел из-за угла дома — бесшумно, как тень, как будто материализовался из утреннего тумана. На нём были тёмные спортивные штаны, серая ветровка на молнии и кроссовки — дорогие, с идеальной амортизацией, те самые, которые она разглядывала в спортивном магазине на прошлой неделе и не купила, потому что цена была запредельной. Волосы чуть взлохмачены — ветром или тем, что он провёл по ним рукой. Щетина на подбородке — лёгкая, небритость, которая делала его старше, опаснее, человечнее. Глаза смеялись. Она смотрела на него и чувствовала, как внутри — где-то глубоко, в том месте, где обычно гнездилась тревога — разливается что-то тёплое. Не жаркое, не обжигающее — тягучее, как мёд. Опасное в своей сладости. — Ты пришёл, — сказала она, и голос прозвучал глупо — удивлённо, растерянно. Она ненавидела себя за этот тон. — Ты ждала, — ответил он, подходя ближе. Остановился в шаге — не больше. — Я не мог не прийти. Он поцеловал её. Коротко — в уголок губ, как будто это было само собой разумеющееся, как будто они просыпались так каждое утро уже много лет. Не страстно, не требовательно — буднично, по-домашнему. Но от этого поцелуя у неё внутри всё перевернулось. Потом он взял её за руку — пальцы переплелись, ладони легли друг на друга — и потянул в сторону парка. — Бежим. — В его голосе не было насмешки. Только тёплая, чуть ленивая уверенность. — Не отставай. Они побежали. Не быстро — лёгкой трусцой, в ритме, который задавал он. Дождь моросил в лицо, холодный воздух обжигал лёгкие, и с каждым вдохом Гермиона чувствовала, как напряжение уходит — из плеч, из шеи, из челюсти, которую она вечно сжимала. Она бежала рядом с ним, и это было странно — так странно, что она почти смеялась. «Ты бежишь под дождём с Драко Малфоем, — сказала она себе. — Ты, которая клялась, что никогда не попадётся на удочку плохого парня. Ты, у которой дома сидит кот и ждёт, когда ты вернёшься с дурацкой улыбкой на лице. Что с тобой происходит?» Она не знала ответа. Но ей было хорошо. Чёрт возьми, ей было очень хорошо. Они бежали молча. Не потому, что не о чем было говорить — просто слова сейчас были лишними. Он не обгонял, не подгонял, не смотрел на часы. Просто держался рядом, сбавляя шаг, когда она уставала, чуть ускоряясь, когда она снова набирала темп. Иногда касался её локтя — легонько, как бы проверяя, что она здесь, не отстала. Иногда ободряюще сжимал ладонь, когда она спотыкалась о корни деревьев, вылезшие из земли. Простые жесты. От которых у неё внутри всё переворачивалось. Они добежали до пруда. Гермиона замедлилась, перешла на шаг, тяжело дыша. Пар вырывался изо рта маленькими облачками. Ноги гудели, в боку кололо — но это была хорошая боль, правильная. Боль жизни. Драко остановился рядом, тоже дыша — но ровнее, спокойнее. Он был в лучшей форме — это было заметно, и почему-то бесило. — Ты мог бежать быстрее, — сказала она, упираясь руками в колени. — Мог, — согласился он. — Но тогда бы мне пришлось ждать тебя у финиша. А я не люблю ждать. — Спасибо, ты так великодушен, — проворчала она, выпрямляясь. — Всё для тебя, Гермиона. — Он улыбнулся, и улыбка была другой — не хищной, не лукавой. Спокойной. Почему-то она не доверяла этой улыбке больше всего. Они сели на скамейку у пруда. Скамейка была мокрой — он бросил на неё свою ветровку, прежде чем она успела возразить. Дождь почти перестал капать, только редкие капли падали с веток деревьев, разбивая гладь воды. Он обнял её за плечи, притянул к себе. Она уткнулась носом ему в грудь — футболка была холодной, но под ней горело тепло его тела. Она чувствовала запах пота — не резкий, не противный, а какой-то живой, настоящий. Смешанный с дождём и его парфюмом — тем самым, дорогим, который преследовал её даже дома, в куртке, которую она так и не вернула. — Зачем ты это делаешь? — спросила она, не поднимая головы. Голос прозвучал глухо, приглушённо. Она была почти уверена, что он не расслышит. — Что именно? — переспросил он. Пальцы лениво перебирали прядь её волос, выбившуюся из хвоста. — Ухаживаешь. Звонишь. Приезжаешь. Бегаешь со мной по утрам под дождём. — Она подняла голову, посмотрела ему в глаза. — Ты мог бы просто позвонить. Или написать. Зачем всё это? Он помолчал. Долго. Так долго, что она уже решила — не ответит. Потом его пальцы остановились, замерли на её плече. — Я уже тебе говорил, потому что ты мне нравишься, Гермиона. — Голос был тихим, почти шёпотом. — По-настоящему. Не как те, другие. — А как те, другие? — спросила она, чувствуя, как внутри закипает что-то — не злость, не любопытство. Ревность. К прошлому, которого она не знала. Он усмехнулся — коротко, без веселья. Она почувствовала вибрацию его грудной клетки. — Они были... расходным материалом. Красивые. Пустые. Предсказуемые. — Он замолчал, посмотрел куда-то вдаль, на серую гладь пруда. — Я дарил им цветы, водил в рестораны, трахал везде, где только мог. А на следующее утро забывал их имена. Жестоко. Цинично. Честно. — Ты — нет, — продолжил он, и его голос изменился — стал ниже, плотнее. — Ты заставляешь меня думать. Ты бесишь. Ты не пляшешь под мою дудку. Ты — вызов. А я не привык проигрывать. — Так дело в вызове? — спросила она, и голос дрогнул. Она ненавидела себя за эту дрожь. — Дело в тебе. — Он взял её лицо в ладони — холодные пальцы легли на щёки, большие пальцы провели по скулам. Глаза — серые, глубокие, с каким-то странным, почти печальным светом. — Только в тебе. Она смотрела в его глаза и не видела там лжи. Только правду — голодную, неуклюжую, пугающую. И её собственную правду — такую же голодную, такую же пугающую. — Боюсь тебя, — призналась она. — Каждый раз, когда ты рядом, я боюсь. Потому что не понимаю, чего ты хочешь на самом деле. — А ты спроси. — Я спрашиваю. Он помолчал. Погладил её щеку большим пальцем. — Хочу, чтобы ты перестала бояться. Хочу, чтобы ты просто была рядом. А остальное... — он пожал плечами, — приложится. Он поцеловал её. Снова. Но на этот раз поцелуй был другим. Не коротким, не будничным. Долгим. Тягучим. Нежным — до дрожи в коленях, до слабости в руках, до тумана в голове. Когда он оторвался, она была мокрая, счастливая, глупая. «Ты влипла», — сказала она себе. «Я знаю», — ответила она себе же. Они вернулись к её подъезду через час — мокрые, уставшие, но какие-то... живые. Дождь усилился, хлестал по лужам, разбивая отражения фонарей на тысячи осколков. Гермиона стояла под козырьком, кутаясь в свою ветровку, и чувствовала, как холод постепенно пробирается под одежду. — Завтра побежим? — спросил он, поправляя выбившуюся из хвоста прядь. Жест был собственническим, но она не возражала. — Побежим, — ответила она, и сама удивилась, как легко это сказала. Он улыбнулся — той улыбкой, которая не была ни хищной, ни лукавой. Просто... тёплой. — Тогда до скорого, Гермиона. — Вали уже. — ответила совсем без злости, с улыбкой на лице. Он ушёл, растворился в серой пелене дождя.  Она поднялась в квартиру. Крошка встретил её на пороге — не как обычно, сонный и равнодушный. Он сидел в центре прихожей, нахохленный, с выгнутой спиной и вздыбленной шерстью. Жёлтые глаза горели в полумраке, как два фонаря. Он уставился на неё. Потом — на дверь. И зашипел. Громко. Протяжно. Не по-кошачьи. Гермиона замерла. Она никогда не слышала такого звука от своего кота — толстого, ленивого, флегматичного Крошки, который даже мышей ловил без энтузиазма. — Крошка? — она наклонилась, протянула руку. — Малыш? Что с тобой? Кот отпрыгнул, как ошпаренный. Шерсть встала дыбом, спина выгнулась дугой. Он забился под диван и оттуда продолжал шипеть — злобно, надрывно, неумолчно. В этом шипении было что-то некошачье. Древнее. Злое. Предупреждающее. «Не нравится ему Драко, — подумала Гермиона, пытаясь успокоить сердце, которое колотилось где-то в горле. — Совсем не нравится». Она опустилась на колени, заглянула под диван. Кот сидел в самом углу, прижавшись к стене, и его жёлтые глаза сверкали из темноты, как у змеи. — Крошка, вылезай, — позвала она. — Ну пожалуйста. Кот не вылез. И не перестал шипеть, пока она не ушла в душ. «Просто ревнует, — убеждала она себя, стоя под горячей водой, глядя на белую кафельную плитку. — Коты ревнуют. Это нормально». Это было не нормально. Но она пока этого не знала. А в другом конце города, в министерстве магии, свет не гас даже глубокой ночью. Кабинет Гарри Поттера опустел. Стеклянные стены, современная мебель, куча наград на полках — всё осталось на месте. Но самого Гарри не было. Временный глава аврората — какой-то пожилой мужчина с вечно недовольным лицом сидел в соседней комнате и пил кофе из пластикового стаканчика. Кофе был отвратительным — он морщился после каждого глотка, но продолжал пить, потому что больше делать было нечего. Гарри пришёл в министерство под предлогом «заберу документы, скучаю по работе». Никто не поверил — все знали, что Поттер не умеет сидеть на месте, особенно когда его выбили из седла. Но и препятствовать не стали. У главы аврората, даже временно нетрудоспособного, оставались кое-какие привилегии. Он хромал. Три сломанных ребра срослись, почка зажила, внутренние швы рассосались. Но нога — чёртова нога, которую сломали специально, с выворотом, чтобы мучился — ныла при каждом шаге. Боль была тупой, ноющей, она поднималась от лодыжки до колена, от колена до бедра, и пульсировала где-то в позвоночнике. Целители говорили: через месяц забудет. Гарри знал: не забудет. Они сделали это нарочно — не просто покалечили, не просто припугнули. Вложили послание. «Сунешь нос не в свои дела — получишь». И он получил. Но не заткнулся. Он вошёл в архив, кивнул дежурному библиотекарю — старой карге с вечно недовольным лицом, которая не видела дальше своего носа — и свернул в самый дальний угол. Туда, где хранились запрещённые материалы. Доступ по спецпропуску. Пропуск был у него — он сам его выписал, когда стал главой, под благовидным предлогом «расследование особой важности». Он работал уже три дня. Прятался в архиве по ночам, когда карга уходила домой, а сменщик — молодой парень с прыщавым лицом — спал за столом. Читал старые дела, поднимал папки, которые не открывали десятилетиями, сопоставлял имена, даты, события. Мафия магической Британии — не легенда, не страшилка для детей. Она существует. У неё есть структура, иерархия, символы. И у неё есть главы. Гарри раскрыл папку с рисунками — той самой, которую нашёл неделю назад и с тех пор не выпускал из рук. Волк, разрывающий цепь. Змея, кусающая хвост. Ворон с расправленными крыльями. Лис, свернувшийся в кольцо. И дракон. Дракон, кусающий свой хвост. Он смотрел на рисунок и чувствовал, как внутри — там, где чутьё работало лучше всяких улик — пульсирует уверенность. «Малфой». Он пока не мог доказать. Не знал, связан ли вообще Драко Малфой с мафией. Но чутьё подсказывало: что-то не так. Слишком подозрительно он появился в жизни Гермионы — после её пропажи, после того, как она очнулась в переулке с провалом в памяти. Слишком быстро окучивает её. Слишком настойчиво — для человека, который мог иметь любую женщину в городе. Гермиона... она ему нужна. Это факт. Но зачем? Что в ней такого, чего нет в других? — Я знаю, — прошептал Гарри, водя пальцем по рисунку дракона. — Знаю, что ты связан с этим, Малфой. Ты тогда забрал её память. Ты что-то скрываешь. И я узнаю, что. Он не знал про метку. Не знал, что Гермиона носит в себе то, за что кланы убьют. Он думал проще: Драко Малфой — как-то с этим связан, возможно, он часть мафии. Его подозревают, и он «увлёкся» Гермионой, чтобы контролировать. Не дать вспомнить. Не дать рассказать. «Пусть встречается, — сказал он себе, закрывая папку. — Пусть будет рядом. Через неё я узнаю больше». Он знал, что это подло. Использовать лучшую подругу как шпионку, которая даже не в курсе. Но другого выхода не было. Если Малфой — часть того, что убивает людей и оставляет их в переулках с разбитыми головами, — он должен пасть. Любой ценой. — Прости, Гермиона, — прошептал он в пустоту. — Но так нужно. Он не заметил, как за ним наблюдают. В конце коридора, за стеллажом с пыльными фолиантами в кожаных переплётах, стоял мужчина в мантии архивариуса. Незаметный. Серый. С лицом, которое невозможно запомнить — через секунду после того, как отводишь взгляд, уже не можешь описать его черты. Натаниэль Блэк. Он смотрел, как Гарри листает запрещённые материалы, как водит пальцем по рисункам, как шевелит губами, беззвучно повторяя: «Малфой, Малфой, Малфой». Блэк улыбался. Улыбка была тонкой, едва заметной — только уголки губ дрогнули. Но в глазах — серых, такой же незапоминающейся серости, как и всё его лицо — загорелся холодный, липкий азарт. Через десять минут сообщение ушло Драко. «Поттер в архиве. Изучает символы кланов». Ответ пришёл через минуту. «Продолжай следить. Но не трогай. Пока». «Понял». Нейт убрал телефон во внутренний карман мантии и растворился в тени — бесшумно, как дым. А Гарри всё читал. Не зная, что его следующий шаг может стать последним. Ночь медленно накрывала город, стирая границы между теми, кто охотился, и теми, за кем уже начали охоту. Где-то в тени принимались решения, менялись маршруты, исчезали имена из списков — и никто в Министерстве ещё не понимал, насколько близко они подошли к точке невозврата. Через три дня Гермиона сидела на кухне, пила кофе — чёрный, крепкий, без сахара — и смотрела в окно на серое лондонское небо. Крошка грелся у неё на коленях — после того случая с шипением он пришёл в себя, но стал каким-то... настороженным. Часто смотрел на дверь, вздрагивал от каждого шороха, не спал, а дремал — в полглаза, настороже. На столе лежал телефон. Экран погас, но она знала, что у него есть сообщения. От Драко. Три штуки. Она не отвечала — не потому, что не хотела. Потому что не знала, что сказать. «Ты вчера странно смотрела на мою руку. Что-то не так?» Она помнила этот взгляд. Когда он снимал ветровку перед пробежкой, его рука — правая, на тыльной стороне ладони — на секунду оказалась перед её глазами. Кожа была чистой. Гладкой. Никакой татуировки. А потом он пошевелил пальцами — и дракон проступил. Из ниоткуда. Как будто всегда был там, просто прятался. Она смотрела на чёрные линии, на завитки, на голову, кусающую хвост, и чувствовала, как внутри — под левым ребром, там, где метка пульсировала — поднимается волна. Не страха. Не отвращения. Узнавания. «Я видела это раньше». Она не могла вспомнить где. Но тело помнило. Кожа помнила. Пальцы помнили холод металла, привкус крови на губах, чей-то голос — низкий, с хрипотцой — который шептал: «Запомни. Запомни татуировку». «Чей это был голос?» Она не знала. Она ответила не сразу. Выдержала паузу — не для того, чтобы казаться неприступной. Просто собиралась с мыслями. «Всё нормально. Просто... татуировка. Она мне что-то напоминает. Не могу понять, что». «Надеюсь, что-то хорошее». «Не знаю. Кошмары. Мне снятся кошмары, и в них — твой дракон». Он не ответил минуту. Две. Три. Она смотрела на экран и чувствовала, как в груди разрастается тревога. Потом: «Кошмары — это просто сны. Они ничего не значат». «А если значат?» «Тогда поговорим об этом. Но не в переписке. При встрече». Она не настаивала. Убрала телефон в карман, допила остывший кофе. Крошка спрыгнул с колен, подошёл к окну, встал на задние лапы и прижался носом к стеклу. — Что ты там видишь, малыш? — спросила Гермиона, подходя к нему. На улице было пусто. Только мокрый асфальт, серое небо и редкие прохожие, торопящиеся по своим делам. Никаких чёрных джипов. Никаких теней. Но кот смотрел в одну точку — туда, где за углом дома кто-то стоял. И не уходил. Человек в тёмном пальто молча достал сигарету, не сводя взгляда с освещённого окна квартиры. После чего медленно поднёс палочку к уху и тихо произнёс: — Она дома. Особняк Драко Малфоя тонул в серых сумерках. Кабинет на втором этаже был погружён в полумрак — свет не включали, только камин горел, отбрасывая на стены пляшущие тени. Драко сидел в кожаном кресле — том самом, из которого он управлял империей. В руке — бокал с виски. На столе — планшет с донесением Нейта и папка с досье на Гермиону, открытая на странице с её фотографией. Блейз развалился на диване у стены, листая планшет. Пэнси стояла у окна, скрестив руки на груди, и сверлила Драко взглядом, полным ненависти — холодной, вязкой, как смола. Марк — у двери, с каменным лицом, готовый выполнить любой приказ. Нейт — на связи по видео, с серого экрана его незаметное лицо смотрело на них из министерства. — Поттер копает, — сказал Нейт. Голос ровный, без интонаций — как у диктора, читающего новости, которые его не касаются. — Сегодня нашёл материалы о символах кланов. Ещё пара дней — и он выйдет на Малфоев напрямую. Если не остановить. — Что будем делать? — спросил Блейз, не поднимая головы от планшета. Драко не ответил сразу. Крутил бокал в пальцах, смотрел, как янтарная жидкость плещется о стенки, отражая свет камина. — Пока — ничего, — сказал он наконец. Голос был спокойным, почти ленивым — но в этой лени чувствовалась скрытая пружина. — Пусть копает. Пусть думает, что он умный. Пусть приближается. — А когда будет слишком близко? — спросил Блейз. Драко поднял голову. В его серых глазах загорелся холодный, липкий огонь — тот самый, который Пэнси видела много раз. И который всегда предвещал чью-то смерть. — Уберём. Навсегда. — Ты обещал — не убивать, — напомнила Пэнси. Голос дрогнул — только чуть-чуть, но Драко услышал. — Я обещал — не убивать Грейнджер. — Он посмотрел на неё, и в его взгляде не было угрозы. Только усталое, почти скучающее превосходство. — Про Поттера уговора не было. Пэнси сжала кулаки так, что костяшки побелели. Ногти впились в ладони. — Больной ублюдок, — прошептала она. — Ты уже это говорила, — заметил Драко без интереса. — Повторю, если недостаточно услышал. Драко усмехнулся — коротко, без веселья. Отпил виски, поставил бокал на стол. — Пэнси, я тебя люблю. Ты знаешь. — Он поднялся, подошёл к окну, встал рядом с ней — так близко, что она чувствовала запах его парфюма, табака, виски. — Но не испытывай моё терпение. Твоя подруга в безопасности. Пока. А остальные... — он замолчал, посмотрел куда-то вдаль, через стекло, на серый вечерний Лондон, — пусть молятся своим богам. Он повернулся к экрану, где мерцало лицо Нейта. — Нейт, следи за Поттером. Каждый шаг докладывай. — Понял. — Марк, усиль охрану. В министерстве, у дома Грейнджер, на подходах. — Голос Драко стал жёстче, металлическим. — Если кто-то решит на неё наехать — убрать. Не спрашивая. — Понял. — Блейз, проследи, чтобы твоя невеста не делала глупостей. — Драко бросил взгляд на Пэнси. — Она у нас импульсивная. — Постараюсь, — вздохнул Блейз, и в его голосе послышалась усталость человека, который привык быть между молотом и наковальней. — Пэнси, — Драко повернулся к ней, и его лицо снова стало непроницаемым. — Твоя подруга должна быть счастлива. Ты меня слышишь? Счастлива. Влюблена. Готова на всё. Сделай это. — Я не кукловод, Малфой. — Ты её лучшая подруга. — Он сделал шаг вперёд, и Пэнси инстинктивно отступила — уперлась спиной в подоконник. — Это даже лучше, чем кукловод. Ты знаешь все её рычаги. Нажми на них. Пэнси смотрела на него долгим взглядом. В её глазах было всё: ненависть, страх, жалость к себе, жалость к Гермионе, отвращение — и любовь. Странная, изломанная любовь к этому монстру, которого она знала слишком долго. Она развернулась и вышла, хлопнув дверью — так, что стёкла в каминных полках задребезжали. Драко остался один — если не считать Блейза, который молча сидел на диване, и Марка, который застыл у двери. Он подошёл к камину, положил руку на каминную полку и смотрел на огонь. Пламя плясало, бросало тени на его лицо, делало его старше, жёстче, опаснее. Он думал о Гермионе. О её улыбке на скамейке у пруда — растерянной, смущённой, счастливой. О том, как она смеялась, когда он цитировал её любимые книги — запрокидывала голову, и волосы падали на плечи, и глаза блестели. О том, как она смотрела на него — со страхом и надеждой, с недоверием и желанием, с какой-то первобытной, дикой тоской по чему-то, чего сама не понимала. «Ты влипла, Грейнджер, — подумал он. — Но и я влип сильнее, чем хотел бы признать». Он не врал, когда говорил, что она ему нравится. Она нравилась ему. По-настоящему. Не как объект для ритуала, не как сосуд для метки — как живая, горячая, настоящая женщина, которая своим упрямством и колючками пробралась туда, куда никто не пробовался. За стены, которые он выстроил за десятилетие власти, крови и предательств. И это пугало. Потому что если он полюбит её — это будет провал. Катастрофа. Конец всего, что он строил. Что тогда? Ритуал? Брак? Одержимость? Или она сломает его — как ломала всех, кто приближался к ней слишком близко, доверял слишком сильно? «Посмотрим, — сказал он себе, глядя на пламя. — Посмотрим, кто кого переиграет». Но глубокая, тёмная часть его души — та, которую он прятал даже от себя — знала ответ. Он уже проиграл. И в ту же ночь, пока в особняке Малфоя догорал огонь в камине, в другом конце Лондона человек, который всю жизнь верил в правильные решения, пытался собрать воедино чужую ложь, исчезновения и кровь, которой становилось слишком много. Тем временем Гарри Поттер не спал. Сидел на кухне в своей маленькой квартире — той, которую делил с Джинни, но сейчас Джинни была в командировке. Кофе стоял на столе — холодный, горький, недопитый третьей чашки подряд. Перед ним лежал блокнот — потёртый, в чёрной обложке, исписанный мелким, почти нечитаемым почерком. «Родовые метки кланов. Символы — не просто татуировки. Это ключи. Кто владеет меткой Верховного — управляет всеми. Метка передаётся по наследству через ритуал слияния. Кровь, клятвы». Он отложил ручку, потёр глаза — воспалённые, красные, с тёмными кругами. Зеркало в прихожей, мимо которого он прошёл утром, показало ему глубоко уставшего человека. Уставшего, больного, постаревшего на пару лет. «Малфой», — подумал он, беря в руки очередную фотографию из архива. Драко Малфой на благотворительном вечере, с бокалом в руке, с той самой улыбкой — холодной, вежливой, пустой. «Это ты тогда забрал её память. Что она видела? Что ты скрываешь?» Он не знал ответов. Но знал, что найдёт их. Даже если для этого придётся переступить через всё — через дружбу, через совесть, через собственную жизнь. Он посмотрел на телефон. Набрал сообщение Гермионе, стёр, набрал снова. «Как ты?» Ответ пришёл через минуту. «Нормально. А ты?» «Держусь. Гермиона, будь осторожна с Малфоем». «Почему?» «Просто... будь осторожна». Она не ответила. Гарри убрал телефон, закрыл блокнот, допил холодный кофе. Тишина в квартире давила сильнее любого шума. Где-то за окнами гудел вечерний Лондон, по мокрым дорогам тянулись огни машин, а над городом медленно сгущались сумерки. В это же время в нескольких кварталах от него другая квартира тоже утопала в тишине. Гермиона сидела на диване, обняв Крошку, и смотрела в стену. Телефон лежал рядом — тёмный, молчаливый. Она прочитала сообщение Гарри пять раз, и каждый раз внутри поднималась волна раздражения — и страха. «Будь осторожна с Малфоем». «Почему все считают, что я не могу сама за себя постоять?» Она знала ответ. Потому что Драко Малфой — не её уровень. Не её круг. Не её мир. Но почему тогда, когда он рядом, ей кажется, что она там, где должна быть? Крошка чихнул — коротко, как отрезал. Спрыгнул с колен, подошёл к окну, снова уставился в темноту. — Успокойся, — сказала она коту. — Никого там нет. Кот не обернулся. За окном, в тени фонарного столба, стояла фигура в чёрном. Смотрела на её окна. Третий час подряд. Гермиона выключила свет, забралась под одеяло. Крошка запрыгнул на кровать, лёг на грудь, прямо над меткой. Заурчал — тревожно, надрывно, не так, как обычно. — Что с тобой, малыш? — прошептала она, гладя его по рыжей спине. Кот не ответил. Только смотрел на дверь. И не смыкал глаз. Перед сном она проверила телефон. Новое сообщение от Драко: «Сладких снов, Гермиона. Пусть тебе снятся драконы». — Идиот, — прошептала она, но улыбка не сходила с лица. Она не ответила. Выключила экран, положила телефон на тумбочку. Крошка уткнулся носом в её ладонь. Заурчал — спокойнее, ровнее. Без тревоги. Она закрыла глаза. И провалилась в сон. Ей снился он. Снова. Но в этот раз — не кошмар. В этот раз — что-то тёплое, почти нежное. Они снова танцевали в пустом зале — там, где луна заливала пол серебряным светом. Он держал её за талию, она положила голову ему на грудь, и музыка была тихой и красивой. Он смотрел на неё так, будто она была целым миром. Она улыбнулась во сне. Он улыбался в темноте своего кабинета. Они оба думали, что выигрывают.