Глава 12. День, который меняет всё

Гермиона проснулась затемно. Солнце ещё не взошло, за окном было серо и тихо, только редкие машины шуршали шинами по мокрому асфальту, да где-то вдалеке кричала чайка — одинокая, настойчивая. Она лежала в кровати, глядя в потолок, и чувствовала, как внутри всё трепещет — от предвкушения, от волнения, от странной, непривычной лёгкости в груди. Такую лёгкость она не испытывала годами — может, никогда. Сегодня день свадьбы Пэнси. Сегодня она увидит Драко. Сегодня что-то случится — она не знала, что именно, но тело знало. Тело помнило вчерашний вечер, его руки, его губы, его дыхание у своей шеи. Внутри всё горело — тихим, ровным огнём, который не требовал слов, не нуждался в объяснениях. Просто был. — Вставай, — сказала она себе шёпотом, чтобы не разбудить кота. — День будет долгим. Крошка, дремавший в ногах, открыл один глаз, чихнул и снова закрыл. Мол, разбирайся сама, я тут ни при чём. Она встала, приняла душ — долгий, почти медитативный, стоя под горячей водой, пока та не стала холодной, а кожа не пошла мурашками. Пахло ванилью и мёдом — новым гелем для душа, который она купила вчера специально. Для особого случая. Вытерлась махровым полотенцем, нанесла крем на влажную кожу — медленно, втирая каждую каплю, как будто готовилась к чему-то важному. Может, так и было. Долго выбирала бельё — остановилась на том, что купила по совету Пэнси: кружевное, чёрное, с тонкими бретельками и вырезом между грудью. «На всякий случай», — сказала тогда Пэнси, многозначительно подмигнув. «На всякий случай», — повторила Гермиона, глядя на себя в зеркало. Она подошла к шкафу, открыла дверцу. Платье висело в чехле — изумрудное, шёлковое, длиной чуть ниже колена, с открытой спиной и тонкими бретельками. Пэнси выбрала его сама, сказав: «В этом цвете ты будешь выглядеть как королева. Или как его наказание. Мне всё равно, главное — чтобы все рты открыли». Гермиона провела пальцами по ткани — прохладной, скользкой, дорогой. Ей было страшно. Страшно быть красивой. Страшно быть замеченной. Страшно быть желанной. «Но ты хочешь этого, — сказал внутренний голос. — Ты хочешь, чтобы он смотрел. Ты хочешь, чтобы он хотел. Признай это». Она признала. И это признание сделало её одновременно сильнее и уязвимее. Как будто сбросила броню — ту, которую носила годами, и осталась в одном тонком слое шёлка. — Я пошла, Крошка, — сказала она коту, который сидел на подоконнике и смотрел на неё жёлтыми глазами с выражением «предательница, но я тебя всё равно люблю». — Разбудишь меня завтра. Она улыбнулась, положила в миску свежий корм, проверила воду, оставила включённым ночник — Крошка боялся темноты, хотя и не признавался — и вышла. Отель «Савой» находился в центре магического Лондона — старинное здание из красного кирпича, с высокими окнами и резными дверями, с коваными решётками на балконах и флагами на флагштоках. Внутри пахло деньгами, свежими цветами и дорогим парфюмом — всё смешалось в единый, почти осязаемый аромат роскоши. Гермиона поднялась на лифте на третий этаж, постучала в номер «Люкс». Дверь открыла Пэнси. Она выглядела так, будто не спала всю ночь: растрёпанные волосы, следы от подушек на щеке, халат нараспашку поверх пижамы, которая была надета не правильно — пуговицы сбились. В руке — чашка кофе, уже третья, судя по пустым чашкам на столике. — Ты вовремя, — сказала она, втаскивая Гермиону внутрь и тут же захлопывая дверь. — Я уже полчаса не могу решить, какие туфли надеть. У меня их семь пар. Семь, блядь!  — Доброе утро, — усмехнулась Гермиона, оглядывая номер. — Вижу, ты в своём репертуаре. — Я в своём репертуаре уже неделю, — простонала Пэнси, падая на диван и уронив голову на подушку. — Это конец. Я сойду с ума до того, как дойду до алтаря. И Блейзу придётся жениться на полутрупе. Или на том, что от него останется. — Ты будешь самым красивым полутрупом, — успокоила её Гермиона, садясь рядом и отбирая у неё чашку с кофе. — На сегодня хватит. Ты и так дрожишь как осиновый лист. — Я не дрожу. — Пэнси подняла руку. Ладонь дрожала. — Ладно, дрожу. Но это от нервов. И от кофе. И от того, что я ещё не завтракала. — Тогда идём завтракать. — Гермиона встала, потянула подругу за руку. — Внизу шведский стол. Поедим, успокоимся, а потом займёмся твоей красотой. — Ты сегодня какая-то... другая, — сказала Пэнси, поднимаясь и поправляя халат. — Спокойная. Что случилось? Вы с Малфоем... — Ничего не случилось. — Гермиона отвернулась, делая вид, что поправляет сумку. — Просто выспалась, наверное. — Врёшь, — отрезала Пэнси. — Я тебя знаю сто лет. Ты врёшь, когда краснеешь. А ты краснеешь, как помидор. — Это от жары. — Здесь кондиционер. — Тогда от смущения. — От смущения? — Пэнси приподняла бровь, и на её лице появилось выражение, которое Гермиона видела только на допросах подозреваемых — и это выражение пугало. — Грейнджер, ты — железная леди. Ты не смущаешься. Я видела, как ты спорила с начальником отдела так, что у него усы дымились. Я видела, как ты зачищала проклятый артефакт с риском для жизни и даже не моргнула. А сейчас ты краснеешь, как девственница на допросе. — Она помолчала, потом добавила: — Он что, хорош? — Кто? — Малфой. В постели. — Пэнси! — Что «Пэнси»? Мы взрослые люди. Я выхожу замуж, у меня сегодня ответственный день, я имею право знать, что происходит в жизни моей лучшей подруги. Рассказывай. — Нечего рассказывать, — сказала Гермиона, чувствуя, как щёки заливает румянцем, а уши начинают гореть. — У нас ничего не было. Честно. — Совсем? — Совсем. — То есть он... не... — Нет. — Гермиона вздохнула и села на край кровати, сжимая пальцы в замок. — Я остановила. Не была готова. Я не знаю, Пэнс, я просто... боюсь. Боюсь, что это всё — игра. Что он просто развлекается. А я... я уже не уверена, что смогу отойти без потерь. Пэнси подошла, села рядом, обняла её за плечи. Жест был непривычным — Пэнси не была сентиментальной, но сейчас в её глазах была такая нежность, какой Гермиона не видела никогда. — Глупая, — сказала Пэнси. — Он на тебя смотрит так, будто ты — последний кусок хлеба в голодный год. Это не игра. Я знаю его. Я знаю Драко почти так же долго, как тебя. Он не умеет притворяться так хорошо. — А если умеет? — Тогда я сама ему яйца отрежу. Одно за другим. И скормлю рыбам в Темзе. Гермиона рассмеялась — сквозь слёзы, которых не заметила. — Ты жестокая. — Это комплимент для меня. Смех ещё на секунду задержался между ними, прежде чем раствориться в утренней тишине номера. За окнами Лондон жил своей обычной жизнью — шумели машины, спешили прохожие, серое небо нависало над городом, который даже днём казался немного мрачным. А в другом районе города, среди дорогих особняков и идеально тихих улиц Кенсингтона, день начинался совсем иначе. Особняк Блейза Забини находился в Кенсингтоне — огромный, белый, с колоннами и лепниной, с подъездной аллеей, выложенной брусчаткой, с фонтаном посередине, который сегодня украсили живыми цветами. Внутри пахло лаком для мебели, дорогим деревом и деньгами — и ещё почему-то свежими булочками с корицей, которые пекли на кухне специально к торжеству. Драко сидел в гостиной на втором этаже, в кожаном кресле, с бокалом виски в руке — второй за утро, хотя часы показывали только десять. Виски помогал успокоиться. Должен был помогать. Но почему-то не помогал. Напротив, на диване, развалился Блейз — в халате, с небрежно зачёсанными волосами и кругами под глазами такими огромными, что в них можно было изучать астрономию. — Ты похож на смерть, — сказал Драко, отпивая виски и не глядя на друга. — Спасибо, друг, — буркнул Блейз, закрывая глаза. — Ты всегда умел подбодрить. Не зря я тебя столько лет терплю. — Я не подбадриваю. Я констатирую факт. Ты не спал? — Не спал. Всю ночь думал. — О чём? — О жизни. О свадьбе. О том, правильно ли я делаю. — Блейз открыл глаза, посмотрел в потолок. — И о том, смогу ли я быть тем, кем нужно Пэнси. Мужиком. Мужем. Опорой. — Поздно сомневаться, — сказал Драко, крутя бокал в пальцах. — Скоро ты будешь стоять у алтаря. В костюме, с цветком в петлице, с испариной на лбу. — Знаю. — Блейз вздохнул, потёр лицо обеими ладонями. — Я не сомневаюсь в Пэнси. Я сомневаюсь в себе. Она заслуживает лучшего, а я... я знаешь кто я. — Ты член клана, после передачи метки именно ты возглавишь Драконов, — холодно сказал Драко. — Ты управляешь людьми и деньгами. Ты умеешь убивать, если нужно. Но ты не чудовище. Этого достаточно. — Достаточно для кого? — Для неё. Блейз посмотрел на Драко долгим взглядом — тем самым, которым смотрят старые друзья, когда хотят понять, не врёт ли собеседник. — А ты сам в это веришь? — спросил он. — Что ты не чудовище? Для неё? Для Грейнджер? — Это не обсуждается, — отрезал Драко. Но внутри что-то ёкнуло. Неприятно. Колюче. Он встал, подошёл к окну. Сад внизу был украшен белыми розами — тысячами белых роз, которые Пэнси заказала ещё месяц назад. Гости начинали собираться — чёрные лимузины подъезжали один за другим, мужчины в смокингах, женщины в мехах и драгоценностях. — Ты слишком хорошо играешь роль, Малфой, — сказал Блейз у него за спиной. — Завоевателя. Я видел, как ты на неё смотришь. Если это игра — ты лучший актёр в этом мире и во всех соседних. — Это игра, — холодно ответил Драко, не оборачиваясь. — И цель оправдывает средства. Она нужна мне для ритуала. И всё. — А если нет? Если ты не играешь? Если ты на самом деле... — Я не на самом деле, — перебил Драко, и в его голосе появились стальные нотки, предупреждающие. — Я делаю то, что должен. Ради клана. Ради себя. — А ради неё? Драко молчал. Смотрел на розы, на гостей, на фонтан, который сверкал на солнце. — Она — инструмент, — сказал он наконец. — И не больше. — Врёшь, — тихо сказал Блейз. — Я никогда не вру. — Себе — всегда. Драко резко повернулся, и в его глазах полыхнул холодный, опасный огонь — тот самый, перед которым отступали главы кланов, перед которым замирали враги, перед которым дрожали даже его собственные люди. Но Блейз не отвёл взгляд. Он знал Драко слишком долго, чтобы бояться его гнева. — Не лезь в мои дела, Забини, — сказал Драко, чеканя слова. — Сегодня твоя свадьба. Займись ею. — Уже занялся, — Блейз поднялся, поправил халат, подошёл к Драко, встал рядом. — Но запомни: если ты сделаешь ей больно — Пэнси тебя убьёт. А я помогу. И неважно, сколько у тебя денег и власти — тебе придётся спать с одним глазом открытым. — Ты угрожаешь мне? — Нет. — Блейз улыбнулся — криво, без веселья, с какой-то грустной нежностью. — Предупреждаю. Потому что люблю тебя, как брата. Но Пэнси люблю больше. Он вышел, оставив Драко одного. Драко стоял у окна, сжимая кулаки. Потом достал телефон, набрал сообщение Гермионе. «Сегодня будет долгий день. Но я буду ждать вечера. Ты выглядишь потрясающе — я уже знаю, ещё до того, как увидел. Д.» Ответ пришёл через минуту: «Ты не видел меня в платье. Откуда знаешь?» «Потому что ты всегда выглядишь потрясающе. Даже в спортивном костюме и с растрёпанными волосами. Особенно тогда». «Ты льстишь». «Констатирую факт. Увидимся». «Увидимся». Он убрал телефон, провёл рукой по волосам. Внутри — там, где обычно было пусто, холодно и темно — пульсировало что-то тёплое. Непривычное. Почти пугающее. «Игра, — сказал он себе. — Это просто игра». Но он уже не верил. И это было хуже всего. В отеле было суетливо, как в улье перед роением. Визажист — тощая женщина с острыми локтями и резким голосом, похожим на звон разбитой посуды — колдовала над лицом Пэнси уже час. Результат превосходил ожидания — Пэнси выглядела как королева из средневековых легенд, сошедшая с полотна, чтобы выйти замуж за своего рыцаря. — Не шевелись, — шипела визажист, вырисовывая стрелку. — У тебя веко дёргается. — У меня всё дёргается, — жаловалась Пэнси, сидя неподвижно, как статуя. — У меня даже душа дёргается. — Потерпи. Красота требует жертв. Гермиона сидела в углу на диване, пила шампанское — с утра, потому что Пэнси сказала «иначе я не переживу, а ты мне нужна живой», — и смотрела, как за окном постепенно светлеет небо. Платье Пэнси висело на манекене в углу комнаты — белое, воздушное, с длинным шлейфом и кружевным лифом, расшитое мелкими жемчужинами. «В таком платье можно идти на войну, — подумала Гермиона. — За счастье. За любовь. За то, чтобы проснуться утром рядом с человеком, который выбран раз и навсегда». — Гермиона, — позвала Пэнси. — Подойди. Она подошла. Пэнси взяла её за руку — внезапно, крепко, с такой силой, что побелели костяшки. — Спасибо, — сказала Пэнси, глядя ей прямо в глаза. — За всё. За то, что ты рядом. За то, что не бросила меня и не отвернулась даже после того , что я была стервой в школе. За то, что не ушла, когда я снова стала стервой. За то, что ты есть. — Всегда, — ответила Гермиона, сжимая её пальцы в ответ. — Ты мне как сестра, Пэнс. Не по крови — по духу. И я никогда тебя не брошу. Пэнси выдохнула, и в её глазах блеснули слёзы — настоящие, не крокодиловые, которые она умела выдавливать для светских мероприятий. — Не плачь, — сказала визажист. — Испортишь макияж. Я его час рисовала. — Какая же ты зануда, — всхлипнула Пэнси, но улыбнулась. Гермиона обняла её — осторожно, чтобы не смазать макияж, не помять причёску, не испортить платье. — Всё будет хорошо, — прошептала она. — Ты будешь самой счастливой женщиной на свете. Я тебе обещаю. Церковь находилась на окраине магического Лондона, там, где старые здания соседствовали с парками и тихими улочками, где вековые дубы шумели листвой, а воздух пах осенью и почему-то яблоками. Белый камень, высокие своды, витражи, изображающие сцены из древних легенд — Мерилин и король Артур, Тристан и Изольда. Внутри пахло ладаном, цветами и вечностью — той самой, которая не имеет ни начала, ни конца, но почему-то умещается в одном мгновении. Гостей было много — почти триста человек. Мужчины в строгих костюмах, женщины в вечерних платьях, бриллианты, меха, дорогие духи, обувь, стоящая как годовая зарплата. Журналисты толпились у входа, щёлкали камерами, выкрикивали вопросы, лезли за ограждение, но охрана — крепкие ребята в чёрном — оттесняла их за ленту. Гермиона вошла в церковь, чувствуя на себе десятки взглядов. Её платье — изумрудное, шёлковое, с открытой спиной и тонкими бретельками — переливалось в свете свечей, как драгоценный камень. Волосы лежали мягкими волнами, макияж был лёгким, почти незаметным, только глаза подведены стрелками, которые Пэнси заставила сделать, сказав: «Если ты будешь выглядеть как овечка, он съест тебя живьём. А если как хищница — он будет бояться. Пусть боится». Она выглядела прекрасно. И знала это. — Мисс Грейнджер, — раздался голос справа. — Вы восхитительны. Она повернулась. Перед ней стоял мужчина лет пятидесяти, с седыми висками и цепким взглядом, который, казалось, видел насквозь. Татуировка — ворон с расправленными крыльями — выглядывала из-под ворота его мантии, чёрная, чёткая, как будто выжженная на коже вчера. — Спасибо, — ответила Гермиона, вежливо улыбнувшись. — Вы... — Август Роквуд, — мужчина склонил голову, и в этом поклоне не было подобострастия — только вежливость, за которой чувствовалась сила. — Старый друг семьи. Блейза и Пэнси. «Друг семьи», — подумала Гермиона, но внутри что-то ёкнуло. «Ворон. Татуировка. Как во сне». — Приятно познакомиться, — сказала она. — Взаимно, — ответил он, и в его глазах мелькнуло что-то — любопытство, оценка, интерес. — Много слышал о вас. О вашей работе. Вы — лучшая в своём деле, если не ошибаюсь. — Не ошибаетесь, — ответила она, и в её голосе прозвучала сталь. Он усмехнулся — одобрительно, как будто поставил галочку в невидимом списке. — С характером, — сказал он. — Это хорошо. Драко нужна женщина с характером. А то он слишком долго шастал по пустышкам. И он ушёл, растворился в толпе, оставив после себя холодок и сотню вопросов. Драко ждал её у входа в центральный зал. Он стоял, прислонившись плечом к колонне, в чёрном костюме-тройке, с белой рубашкой и галстуком цвета утреннего неба — такого глубокого, синего. Волосы зачёсаны назад, татуировки не видно — спрятана, как всегда, но Гермиона знала, что она там. Чувствовала. Он посмотрел на неё — и замер. — Что? — спросила она, подходя ближе. — Я забыл, как дышать, — ответил он, и в его голосе не было игры. — Ты... чёрт возьми, Гермиона. — Я знаю, — она улыбнулась — той улыбкой, которую он ещё не видел. — Поможешь мне не упасть на каблуках? — Я никогда не дам тебе упасть. Она взяла его под руку, и они вошли в церковь вместе. Церемония длилась около часа. Священник говорил о любви, о верности, о том, что брак — это не только цветы и шампанское, но и труд, и боль, и компромиссы, и умение прощать. Пэнси и Блейз обменялись клятвами — не стандартными, а своими, написанными на пергаменте золотыми чернилами. «Обещаю не убивать твою мать, даже когда она будет меня доставать». «Обещаю не смотреть на других женщин, потому что ты всех лучше, и я не хочу проверять, так ли это на самом деле». «Обещаю любить тебя даже после того, как ты съешь мой любимый сыр из холодильника, потому что я научусь покупать два куска». Пэнси плакала — красиво, без размазанной туши, промокая глаза платочком. Блейз стоял бледный, как полотно, но сжимал её руку так крепко, будто боялся, что она исчезнет. Гермиона сжимала руку Драко, чувствуя, как его пальцы переплетаются с её. Потом он наклонился и поцеловал её в щёку — легко, едва касаясь губами. — Мы когда-нибудь будем на их месте? — прошептал он. — Ты делаешь мне предложение прямо в церкви? — так же тихо спросила она. — Пока нет. — В его голосе она услышала улыбку. — Но я подумываю. — Не думай. Я не соглашусь. — Увидим. Банкет проходил в огромном зале отеля «Савой», где свадебный кортеж переоделся в бальные наряды, и гости начали выпивать и веселиться. Столы ломились от яств — фуа-гра, устрицы, мраморная говядина, трюфели, икра, десерты, от которых сладко во рту. Шампанское лилось рекой — «Вдова Клико» 1996 года, не меньше. Музыка играла — сначала струнный квартет, потом джазовый оркестр, потом пришёл диджей. Драко не отпускал её ни на шаг. Они танцевали медленные танцы — он прижимал её к себе, она клала голову ему на грудь, и они двигались в ритме, который никто не задавал, но который был единственно правильным. Он шептал ей на ухо комплименты — на грани фола, от которых у неё подкашивались колени. — Ты пахнешь ванилью, — сказал он. — Это духи. — Нет. Это ты. Быстрые танцы — он кружил её, заставлял смеяться, ловил, когда она почти падала, прижимал крепче, чем нужно, и его глаза горели. Она много пила шампанское — ради храбрости, ради того, чтобы расслабиться, ради того, чтобы перестать думать и начать чувствовать. Голова шла кругом, но это было приятное головокружение — как на качелях в детстве. Он пил меньше — только виски, и то по чуть-чуть, — но его глаза были весёлыми, почти мальчишескими, когда она говорила что-то смешное. В какой-то момент она заметила, что за их столом, чуть поодаль, сидят те же странные гости — с татуировками, с холодными глазами, с улыбками, которые не касались губ. Мужчина с волком на шее. Женщина со змеёй, обвивающей запястье. Парень с лисом, свернувшимся на ключице. — Кто они? — спросила она, кивнув в их сторону и отпивая шампанское. — Партнёры, — ответил Драко, не глядя. — Блейз ведёт с ними бизнес. — Какой бизнес требует татуировок в виде зверей? — Сложный. — Он повернул её лицо к себе, провёл большим пальцем по скуле. — Не думай об этом сегодня. Сегодня — праздник. Она не спросила больше. Не захотела портить вечер. Вечер закончился далеко за полночь. Гости разъехались, музыканты собрали инструменты, официанты начали убирать со столов. Где-то на третьем этаже отеля новобрачные поднимались в свой номер — Пэнси, счастливая и уставшая, в объятиях Блейза, который что-то шептал ей на ухо и от чего она краснела даже в полумраке. Гермиона сидела на подоконнике в пустом коридоре отеля, сжимая уже почти пустой бокал с шампанским. Каблуки валялись на полу — она скинула их, потому что ноги гудели, а голова шла кругом — от выпитого, от музыки, от танцев, от его рук на талии, от его губ у шеи, от всего этого бесконечного, тягучего дня. Драко нашёл её через пять минут. — Ты сбежала, — сказал он, останавливаясь напротив. — Я устала, — ответила она, глядя на него снизу вверх. — И перепила. — Давай я отвезу тебя домой. — Не надо. — Гермиона... — Я сказала — не надо. Он подошёл ближе, встал между её раздвинутых колен, упёрся ладонями в подоконник по обе стороны от неё, полностью окружая собой, загораживая свет. — Ты пьяна, — сказал он. — Я не позволю тебе ехать одной. Ни аппарацией, ни такси, ни на чём. Ты можешь упасть, можешь потеряться, можешь натворить глупостей. А я не хочу, чтобы ты натворила глупостей без меня. — Я могу аппаратировать. Я сто раз так делала. — Нет. — Он взял бокал из её рук, поставил на столик. — Я отвезу тебя. Точка. Она не спорила. Просто смотрела на него — в серые глаза, в которых плясали отсветы люстры, и чувствовала, как внутри всё затихает. Страх уходит. Сомнения уходят. Остаётся только он. Тягучий, опасный, ненасытный, невыносимый — и такой желанный. — Хорошо, — сказала она. — Вези. Джип остановился у её подъезда. Они вышли. Он открыл перед ней дверцу, помог выбраться — она была нетвёрда на ногах, но держалась, цепляясь за его руку, как за единственную опору в этом качающемся мире. Квартира встретила их тишиной и полумраком. Крошка сидел на подоконнике в гостиной — на самом верху, куда запрыгивал только в исключительных случаях, — и смотрел на них жёлтыми глазами. Увидев Драко, он зашипел — громко, протяжно, как змея, — спрыгнул и ушёл в спальню, не оборачиваясь, высоко задрав хвост. — Привыкай, — сказала Гермиона, закрывая дверь и прислоняясь к ней спиной. — Не привыкну, — ответил он, не глядя на кота. — Рыжий гад. — Не трогай моего кота. Она скинула туфли, прошла в гостиную, включила торшер. Тёплый жёлтый свет разлился по комнате, делая её уютной, почти домашней. Прошлась, ощущая ступнями прохладный пол. — Хочешь чего нибудь? — спросила она, уже зная ответ. — Нет. — Он подошёл ближе, взял её за руку, сжал пальцы. — Хочу тебя. Голос был низким, хриплым, почти неузнаваемым. Она не отступила. Он повёл её в спальню — медленно, не торопясь, давая время передумать. Она не передумала. Крошка выскочил из спальни, как ошпаренный, и спрятался под диван в гостиной. Шипел оттуда, но Гермиона его не слышала. Она слышала только биение собственного сердца — громкое, неровное, как набат. Драко закрыл дверь спальни. Повернулся к ней, прислонившись спиной к двери. — Ты уверена? — спросил он, и в его голосе не было игривости. Серьёзность, почти суровость. — Нет, — ответила она, чувствуя, как внутри всё трепещет. — Но хочу. Он кивнул — один раз, коротко. Сделал шаг к ней. Второй. Она стояла в центре комнаты, освещённая лунным светом, проникающим сквозь неплотно задёрнутые шторы. Платье переливалось, волосы блестели, губы были приоткрыты — она ждала. Он подошёл, взял её за подбородок, заставил смотреть в глаза. — Если захочешь остановиться — скажи. — Голос был твёрдым, почти жёстким. — Я остановлюсь. Но учти: если не скажешь — я не буду нежным. Я буду брать. Ты поняла? Она сглотнула. Кивнула. — Словами, — потребовал он. — Я поняла, — прошептала она. Он поцеловал её. Не так, как раньше — не нежно, не пробующе. Властно. Жадно. Губы сжали её губы, язык ворвался в рот, не спрашивая разрешения, беря, завоёвывая, метя. Рука на затылке сжала волосы, запрокидывая её голову, открывая шею — для его губ, для его зубов, для его дыхания. Она застонала — коротко, сдавленно, теряясь. Он не сбавил напор. Его руки были везде — скользили по спине, расстёгивая молнию платья, сжимали ягодицы через тонкий шёлк, поднимались выше, к лопаткам, к плечам. Платье упало на пол. Она осталась в чёрном кружевном белье — том самом, которое выбрала утром. Он отстранился, чтобы рассмотреть её. Медленно провёл взглядом от лица до колен и обратно. — Боже, — выдохнул он, и в этом выдохе было всё — желание, голод, напряжение, которое невозможно было спутать с игрой. — Ты... чертовски невероятна. — Драко, — начала она, но он не дал договорить. Он снял пиджак, бросил на пол. Расстегнул рубашку, не торопясь, но каждое движение было резким, рваным. Рубашка полетела следом. Она видела его тело — широкие плечи, узкие бёдра, рельефные мышцы, которые перекатывались под кожей, как живые. Татуировка — дракон, кусающий свой хвост — чёрной вязью вилась от запястья до локтя, и в полумраке казалось, что дракон шевелится. Он шагнул к ней, опрокинул на кровать — не грубо, но так, что она охнула от неожиданности. Навис сверху, тяжелый, горячий, пахнущий виски, табаком и ею. — Смотри на меня, — приказал он. Она посмотрела. Он целовал её шею — не нежно, а собственнически, оставляя следы, которые будут видны завтра. Грудь через кружево — сжимал, покусывал, дразнил языком. Она выгибалась, цеплялась за его плечи, тихо стонала, теряясь в ощущениях — слишком много, слишком ярко, слишком. — Тихо, — сказал он, поднимая голову. — Я только начал. Стащил с неё трусики — резко, с треском, потому что кружево не выдержало. Она хотела возмутиться, но он уже опустился ниже, раздвинул её бёдра, и слова застряли в горле. Он вошёл в неё — языком, не пальцами. Медленно, со вкусом, как пробуют дорогое вино. Она вскрикнула — от неожиданности, от стыда, от удовольствия, которое ударило в голову, как доза чистого счастья. Его язык двигался внутри неё и снаружи, находя самые чувствительные места, которые она сама не знала. — Драко! — выдохнула она, вцепившись в простыни. — Молчи, — сказал он, не поднимая головы. — Сейчас не время для разговоров. Она пыталась не кричать — кусала губы, зажмуривалась, дышала часто-часто-часто. Но он не сбавлял темпа. Ласкал её губами, языком, пальцами — двумя сразу, раздвинул, заполнил, растянул. Она кончила с криком, который не смогла сдержать, выгнувшись дугой, вцепившись в его волосы. Он поднял голову. Его подбородок блестел. Глаза горели. — Это был первый, — сказал он, слизывая. — Но не последний. Он поднялся, стащил брюки, освобождая эрекцию — твёрдую, напряжённую, готовую. Она смотрела и не могла отвести взгляд. — Боишься? — спросил он, заметив её взгляд. — Нет, — ответила она, и это была правда. Он навис над ней, раздвинул её ноги коленом, вошёл — одним резким, глубоким движением. Она закричала — не от боли, от полноты, от того, как он заполнил её, растянул, наполнил. — Ещё, — прошептала она. — Дождись. Он двигался — не медленно, не нежно. Он брал. Каждый толчок был уверенным, глубоким, почти грубым. Он сжимал её бёдра так, что оставались синяки. Он смотрел ей в глаза — не отрываясь, как будто хотел запомнить каждую эмоцию, каждую гримасу удовольствия, каждый стон. Она кончила ещё раз — быстрее, чем ожидала. Он почувствовал, как её тело сжалось вокруг него, и замер на секунду, давая ей пережить пик. — Не останавливайся, — выдохнула она. — Не собирался. Он перевернул её на живот, приподнял бёдра, вошёл сзади — глубже, жёстче. Она уткнулась лицом в подушку, кусая её, чтобы не кричать слишком громко. Он держал её за талию, вбиваясь в неё снова и снова, ритм сбивался, становился агрессивнее, почти животным. — Моя, — выдохнул он, наклоняясь к её уху. Он кончил с глухим, сдавленным рыком, вжимаясь в неё до предела, замирая, вздрагивая. Она чувствовала, как пульсирует внутри — горячо, сильно, оставляя что-то своё. Он не вышел. Остался внутри, тяжело дыша, прижимаясь к её спине. — Ты как? — спросил он. — Ещё не поняла, — честно ответила она. — Я заставлю тебя понять. Он начал двигаться снова — не давая опомниться, не давая прийти в себя. Она застонала — устало, счастливо, безнадёжно. В ту ночь он брал её трижды. Каждый раз — дольше, глубже, требовательнее. В каждом движении — власть, собственничество, жадность. Он не спрашивал, можно ли. Он брал. И она отдавала — без остатка, без страха, без сожалений. Она засыпала под утро, обессиленная, мокрая, исцелованная, с отпечатками его пальцев на бёдрах и улыбкой на губах. Он лежал рядом, глядя в потолок, и думал. «Я проиграл, — сказал он себе. — Но, чёрт возьми, оно того стоило». Они лежали в кровати, укрытые одним одеялом, переплетённые, как корни старых деревьев. Она положила голову ему на грудь, слушая сердцебиение — ровное, сильное, в унисон с её. — Драко, — сказала она, проводя пальцами по его животу. — М? — Что будет завтра? — Завтра будет... — он замолчал, поглаживая её плечо, — разговор. О нас. О том, что это значит. — А что это значит? — Пока не знаю. — Он поцеловал её в макушку. — Но мы разберёмся. Вместе. — Обещаешь? — Чёрт возьми, — он сел, посмотрел ей в глаза, и в его взгляде она увидела то, что искала — правду, такую же страшную, как и прекрасную. — Обещаю. Она улыбнулась — счастливо, глупо, по-настоящему. Крошка так и не зашёл в спальню. Сидел под диваном в гостиной и косился на дверь одним глазом. Он знал.