Глава 13. Утро после

Утро встретило Гермиону нежданно — ярким солнечным лучом, который пробился сквозь неплотно задёрнутые шторы и упал прямо на лицо, настойчивый, как будильник, которому плевать на выходной. Следом пришла головная боль — глухая, пульсирующая где-то в затылке, отдающая в виски. А потом — ломота в теле, такая, будто её переезжали грузовиком. Не один раз. Не два. И не три. В постели она была одна. Память услужливо, с какой-то извращённой нежностью начала подкидывать ей картинки вчерашнего вечера — не целиком, обрывками, как старое кино, которое кто-то пересматривает в замедленном режиме. Его руки на её талии. Его губы на её шее. Его голос, низкий, с хрипотцой, который шептал «моя» — и в этом шепоте было всё: власть, собственничество, что-то ещё, чему она боялась давать имя. Она застонала — глухо, в подушку, — и натянула одеяло на голову, надеясь, что тьма поможет забыть. Не помогла. — Этого не было, — прошептала она в матрас. — Мне всё приснилось. Шампанского перепила. Кондиционер надул в голову. Внутри, где-то под левым ребром, пульсировало тепло — метка ворочалась, как живая. Она всегда чувствовала её сильнее по утрам, но сегодня это было иначе. Сегодня метка словно дразнила её, напоминала: «Это было. И ты не придумываешь». Крошка сидел под диваном в гостиной. Он забрался туда ещё вчера, когда Драко закрыл дверь спальни, и с тех пор не вылезал. Гермиона слышала его обиженное шипение — протяжное, злое, непохожее на обычное кошачье недовольство. В этом шипении было что-то древнее, почти человеческое. Кот обиделся. Кот не одобрял. Кот знал что-то, чего не знала она. А потом из-за двери ванной послышался шум. Вода — то включалась, то выключалась. Что-то звякнуло о край раковины. Кто-то насвистывал мелодию — негромко, почти неслышно, но Гермиона узнала бы этот мотив из тысяч. Джон Колтрейн. «My Favourite Things». Та самая версия, с саксофоном, который будто плачет, будто танцует, будто рассказывает историю, у которой нет конца. Сердце ухнуло вниз — как с обрыва, как в тот раз, когда она падала в темноту, в Зале Присяги, ещё не зная, что это падение перевернёт всю её жизнь. Тогда она не знала. Сейчас — тоже не знала. Он не ушёл. Дверь открылась, и в комнату вошёл Драко. Он был влажным после душа — волосы мокрые, зачёсанные назад, с них ещё капала вода, оставляя мокрые пятна на плечах. Тело — идеальное, как у античной статуи, только живое, дышащее, с мышцами, которые перекатывались под кожей при каждом движении. Рельефный пресс, широкая грудь, узкие бёдра — он не был похож на тех мужчин, которые проводят дни в тренажёрных залах, чтобы покрасоваться на пляже. Его тело было утилитарным — созданным для драки, для погони, для того, чтобы брать своё. Он был абсолютно нагим и не стеснялся этого — ни капли. Прошёлся по комнате, ступая босиком по ковру — бесшумно, как хищник. Потянулся за полотенцем, вытер лицо, шею, грудь. Татуировка — дракон, кусающий свой хвост — блестела каплями воды, и в сером утреннем свете казалось, что чешуя переливается, что дракон шевелится, дышит, живёт своей жизнью. Гермиона боялась даже глянуть в его сторону. Не потому, что он был страшным — нет. Страшным было то, что происходило с ней, когда она смотрела. Паника и смущение съедали её изнутри, превращая в желе, лишая воли, заставляя забывать все те слова, которые она приготовила для утра после. «Это была ошибка». «Нам больше не нужно встречаться». «Я не хочу тебя видеть». Все они куда-то исчезли, растворились, как дым. Она смотрела в потолок, надеясь, что он не заметит, как она покраснела до корней волос. До кончиков ушей. До ключиц, которые почему-то тоже горели. Но он заметил. Конечно, заметил. Драко ухмыльнулся — одними уголками губ, без спешки — той самой улыбкой, которая была у него для побед. — Доброе утро, — сказал он. Голос — низкий, чуть хриплый после сна, с той бархатной ноткой, от которой у неё подкашивались колени даже сейчас, когда она лежала. Он начал одеваться — медленно, со вкусом, как будто знал, что она смотрит из-под края одеяла. Сначала бельё — чёрное, облегающее, слишком дорогое для того, чтобы быть просто бельём. Потом брюки — черные, идеально отглаженные, без единой складки даже после того, как провалились всю ночь на полу. Он застегнул пуговицы на ширинке, поправил пояс, провёл ладонью по бёдрам, разглаживая ткань. Гермиона приспустила одеяло. Смотрела — и не могла отвести взгляд. — Доброе, — ответила она наконец. Голос сел, прозвучал чужим, хриплым, как будто она не пользовалась им несколько дней. — Иди в душ, — сказал он, накидывая рубашку. Пальцы ловко застёгивали пуговицы — одну за одной, снизу вверх. — А я пока займусь завтраком. — Ты — завтраком? — кольнула она, пряча смущение за привычной колкостью. Спасательный круг, за который она цеплялась, чтобы не утонуть в этом безумии. — Ты вообще умеешь включать плиту? Или в твоём мире всё ещё готовят эльфы? Он лишь улыбнулся — загадочно, как кот, который только что съел канарейку и не собирается признаваться в содеянном. — Сюрприз. Он вышел из комнаты, оставив дверь приоткрытой. Она слышала, как он прошёл на кухню, как открыл холодильник, как звякнула посуда. Обычные, бытовые звуки — такие знакомые и такие чужие, когда их издаёт человек, которого ты боишься. Или любишь. Или боишься любить. Гермиона ещё несколько минут собиралась с мыслями. Лежала, глядя в потолок, и пыталась переварить то, что между ними произошло. Какого чёрта это было? Как она это позволила? Она, которая клялась не вестись на плохих парней. Она, которая строила свою жизнь по плану, где не было места спонтанным связям с мужчинами, от которых пахнет кровью и деньгами. А теперь она лежит в своей постели, в своей квартире, с котом под диваном и Драко Малфоем на кухне. И где-то глубоко, в том месте, которое отказывалось слушать голос разума, пульсировало: «Это правильно. Так и должно быть». — Я идиотка, — сказала она в пустоту. Громко, отчётливо, чтобы никто не сомневался. Крошка из-под дивана обиженно гавкнул. Не зашипел — именно гавкнул, коротко и отрывисто, как маленькая собачка, которой надоели кошачьи игры. Гермиона решила, что это у неё галлюцинации на почве нервного потрясения.  Она поплелась в душ. Встала под горячую воду, закрыла глаза, позволяя потокам воды стекать по лицу, по плечам, по груди, по животу. Вода была обжигающей — такой, после которой кожа краснеет, но именно такая помогала отключить голову. Хотя бы на несколько минут. Потом открыла глаза и посмотрела в зеркало напротив душевой кабины. На шее — тёмные пятна. Засосы. Целая россыпь, от ключиц до мочки уха. На плечах — следы от пальцев, слишком чёткие, чтобы принять их за случайные синяки. Фиолетово-синие, как клятва, как клеймо, которое не смоешь водой. На бёдрах — отпечатки ладоней. Его ладоней. Она помнила, как он сжимал её, как держал, как вбивался в неё снова и снова, не отпуская, не давая сбежать. Она провела пальцами по синякам. Кожа была горячей, но не болела — только помнила. — Чёрт, — прошептала она. Смыла гель для душа — ванильный, успокаивающий, с запахом, который он назвал «её» вчера вечером, когда вдыхал его с  волос, прижимаясь к затылку. Вытерлась махровым полотенцем, намотала его на голову тюрбаном — старый привычный жест, от которого почему-то стало легче. Накинула халат — тот самый, хлопковый, с выцветшими ромашками, который Пэнси называла «бабушкиным ужасом». В аптечке нашла целебную мазь — ту, что осталась после последнего полевого выхода, когда ей пришлось зашивать себе порез на руке. Намазала следы на шее — те, которые нельзя было показать на работе. Мазь щипала, пахла ментолом и чем-то горьким. «Хорошо щипало», — поправил внутренний голос. Она зашипела на него — вслух, как Крошка, — и вышла из ванной. На кухне пахло кофе, овсянкой и чем-то сладким — тем самым, от чего кружилась голова ещё до того, как пробуешь. Драко заказал доставку — это было понятно по коробкам, которые стояли на столе, с логотипом дорогого ресторана, куда она не могла бы себе позволить зайти даже по великому празднику. Он возился у плиты, помешивая что-то в турке — маленькой медной турке, которую нашёл где-то в недрах её кухонного шкафа. Кофе варился медленно, распространяя аромат кардамона и корицы, такой густой, что он, казалось, оседал на коже и оставался в лёгких после каждого вдоха. На столе уже стояли две тарелки с овсянкой — посыпанной ягодами, орехами, мёдом. Два стакана с зелёным смузи — шпинат, киви, яблоко, что-то ещё, от чего цвет был ярким, почти неестественным. И в центре, на отдельной подставке, десерт. Тирамису. Домашний — судя по неровным краям и щедрому слою какао, которое кое-где осыпалось на блюдце. С кофейной пропиткой, чувствовавшейся даже на расстоянии, и маскарпоне, которое таяло во рту, не дожидаясь, пока его съедят. Гермиона замерла на пороге, запахивая халат на груди, сжимая пальцами края, чтобы унять дрожь. — Ты серьёзно? — спросила она, глядя на стол. Голос прозвучал глухо — с той интонацией, которую она сама не узнавала. — Абсолютно, — ответил он, не оборачиваясь. Снял турку с огня, разлил кофе по чашкам — белым, тонкостенным, которые она достала откуда-то с верхней полки, где они пылились годами, дожидаясь особого случая. — Садись, завтрак стынет. — Я не ем по утрам. — Сегодня будешь. — Ты наглый. — Знаю. Крошка выполз из-под дивана — медленно, крадучись, как хищник, приближающийся к жертве. Жёлтые глаза сверкали из полумрака прихожей, шерсть на загривке стояла дыбом, узкая полоска серого меха вдоль позвоночника. Он кружил вокруг ног Драко, не подходя ближе чем на метр. Шипел — тихо, протяжно, со вкусом, как будто пробовал этот звук на язык, прежде чем выпустить его на волю. Драко покосился на него — мельком, без интереса, как на надоедливую муху. — Надоедливый котяра, — сказал он, помешивая кофе. Кот зашипел громче. — О, ты мне тоже не нравишься, — хохотнул Драко, ставя турку на подставку. — Можем стоять и ненавидеть друг друга в тишине. Кот фыркнул — демонстративно, как артист, который только что закончил монолог и ждёт аплодисментов, — и уселся в углу, свернувшись клубком, не сводя с Драко ненавидящего взгляда. В этот момент в дверь позвонили. Драко открыл, расплатился с курьером, забрал пакет — свежая выпечка, круассаны с шоколадом и миндалём, которые он, видимо, забыл добавить в первый заказ.  Она всё также стояла в дверях кухни, прислонившись плечом к косяку. Растрёпанная, без макияжа, в халате с выцветшими ромашками, с полотенцем на голове, из-под которого выбивались мокрые пряди. Выглядела так, будто хотела провалиться сквозь землю. Или убить его. Или поцеловать. Она сама не знала. — Садись, — повторил он, разливая кофе по чашкам. Она села. Молча. Придвинула к себе тарелку с овсянкой — тёплую, парящую, пахнущую ванилью и мёдом. Не тронула. Просто смотрела, как он раскладывает выпечку на тарелку, ставит сахарницу поближе к ней, пододвигает сливки — хотя она пила кофе чёрным, и он уже должен был это знать. — Что за херня? — спросила она наконец. Голос был тихим, почти шёпотом, но в этом шёпоте чувствовалась сталь — та самая, которой она крушила проклятия и спорила с начальством до хрипоты. — Что именно? — спросил он, садясь напротив. — Всё. — Она повела рукой, обводя кухню, стол, кофе, выпечку, его. — Ты. Завтрак. Вчера. Зачем тебе это? Он не торопился с ответом. Отпил кофе, поставил чашку на стол, повертел её в пальцах, наблюдая, как пар поднимается к потолку и тает. — Как себя чувствуешь? — спросил он вместо ответа. — Паршиво. — Жалеешь? Она замялась. Смотрела в чашку, в кофейную гущу на дне, которая почему-то казалась важнее его лица. Внутри всё боролось — разум и тело, страх и желание, «да» и «нет», которое никак не могло победить. — Есть немного, — сказала она тихо. Драко замер. Чашка застыла в дюйме от губ. Он смотрел на неё долгим взглядом — тем самым, который она видела вчера, когда признавалась в своих страхах. Внутри него — там, где обычно было пусто, холодно, выжжено дотла — шевельнулось что-то липкое и чужое. Не страх. Что-то похуже. Обида. Разочарование. — Поговорим об этом? — спросил он, и голос его был ровным, спокойным — слишком спокойным. — Не сейчас, — она качнула головой, не глядя на него. — Я не готова. — Хорошо. — Он поставил чашку, откинулся на спинку стула. — Не будем. Они завтракали в тишине. Крошка сидел в углу кухни, свернувшись клубком, и сверлил Драко ненавидящим взглядом. Шерсть на загривке не опускалась. Глаза не закрывались. Он сидел, как страж, который готов в любой момент броситься на защиту — хотя бы ценой собственного хвоста. Гермиона съела овсянку. Оказалось вкусно — не приторно, не пресно, а как раз так, как она любила: с ягодами, которые лопались на языке кислыми пузырьками, с орехами, хрустящими на зубах, с мёдом, который тянулся тонкой золотистой нитью. Смузи она выпила через силу — слишком зелёный, слишком здоровый для утра после бурной ночи. Но он смотрел, и она пила, чувствуя себя нашкодившей школьницей перед строгим учителем. От десерта сначала отказалась. Категорически. Сложила руки на груди, надула губы — жест из прошлого, из того времени, когда спорить с родителями было единственным доступным оружием. — Не хочу, — сказала она. — Хочешь, — ответил он, придвигая тарелку ближе. — Отстань. — Не отстану. Она сдалась. Как всегда. Тирамису таял на языке — кофейный, нежный, с горьковатым послевкусием, от которого хотелось закрыть глаза и застонать. Почти неприличный в своей домашней простоте. — Ты вообще умеешь готовить? Или всё заказываешь? — Заказываю. — Он взял свой кусочек тирамису, откусил, поморщился — слишком сладко. — Но плиту включать умею. Яйца могу пожарить. — Не впечатляет. — А что впечатляет? — Он наклонил голову, разглядывая её. Смотрел так, будто видел впервые. Или в последний раз. Или пытался запомнить на случай, если больше не увидит. Она не ответила. Телефон зазвонил через несколько минут — его, дорогой, с вибрацией, от которой задребезжала столешница и чашки звякнули о блюдца. Драко взял трубку, посмотрел на экран, и его лицо изменилось. Не резко — медленно, как поворачивается ключ в замке, закрывая дверь в ту комнату, куда посторонним вход воспрещён. — Да, — сказал он, вставая из-за стола и отходя к окну. Голос изменился — стал ниже, жёстче, почти неузнаваемым. Тот самый голос, которым он разговаривал с Марком на складе, когда решал судьбу человека, выдавшего тайны клана. Гермиона не слышала, что говорили на том конце. Но видела, как напряглись его плечи — широкие, мощные, обычно расслабленные, но сейчас словно сжатые пружины. Как сжалась челюсть — желваки заходили под кожей. Как пальцы побелели на корпусе телефона — побелели и замерли, будто он сдерживал себя, чтобы не раздавить его. — Понял, — сказал он наконец. — Буду через час. Положил трубку, повернулся к ней. Лицо было непроницаемым — маска, за которой ничего нельзя было прочитать. Только глаза — серые, холодные, как зимнее небо — смотрели оттуда, из-за маски, и в них было что-то, чего она не могла понять. — Мне пора, — сказал он. — Ага, — ответила она. Он скрылся в комнате. Прихватил пиджак — чёрный, безупречный, от которого пахло деньгами и властью. Вышел в прихожую, застегнул манжеты, поправил часы. Каждое движение было отработанным, механическим — как у человека, который привык одеваться быстро, но не теряя достоинства. — Я не буду на тебя давить, — сказал он, глядя на неё со стороны — через всю комнату, через полумрак утра, через пространство, которое вдруг стало огромным, как пропасть. — Захочешь поговорить — поговорим. Он помолчал. Секунду. Две. Три. На пороге, уже взявшись за ручку двери, добавил, не оборачиваясь: — От себя только скажу: я не жалею. Дверь открылась. Холодный воздух из подъезда ворвался в квартиру, пахнущий бетоном, свободой и чем-то ещё, чего она не могла определить. Шаг. Второй. Дверь закрылась. Щёлкнул замок. Гермиона осталась одна. Стояла посреди кухни, в халате с ромашками, с полотенцем на голове, и смотрела на закрытую дверь. Внутри всё кипело — мысли, эмоции, вопросы, на которые у неё не было ответов. «Я не жалею», — сказал он. А она? Она жалела? Знала ли она, что чувствует? Желание сбежать от него на край света боролось с тем самым теплом под левым ребром, которое умолкало только тогда, когда он был рядом. Она убрала со стола, вымыла посуду — механически, не думая. Переоделась в джинсы и свитер — старые, удобные, которые пахли домом. Села на диван, обхватила колени руками. Крошка выполз из-под дивана, запрыгнул к ней на колени — впервые за всё утро — и уткнулся носом в её ладонь. Заурчал. Тихо. Успокаивающе. — Что мне делать, Крошка? — прошептала она. Кот чихнул. Но в этот раз — почти нежно. Гермиона невольно улыбнулась. На несколько секунд всё казалось почти нормальным: тихая квартира, кот под боком, дождь за окнами. Но ощущение тревоги всё равно не исчезало — словно сам город затаил дыхание перед чем-то неизбежным. И пока Гермиона пыталась убедить себя, что ещё может всё контролировать, в другой части Лондона человек, привыкший контролировать абсолютно всё, медленно терял терпение. Особняк Малфоя погружался в серые сумерки, хотя часы показывали только полдень. Кабинет на втором этаже был освещён только камином — шторы задернуты, свет не включали, даже настольная лампа под зелёным абажуром оставалась тёмной. Пламя отбрасывало на стены пляшущие тени, заставляя их извиваться, как живые. Драко сидел в кожаном кресле, в руке — бокал с виски. Напиток был янтарным, тягучим, с ароматом торфа и дуба, который смешивался с запахом горящих дров и его собственного парфюма — дорогого табака, морозной свежести, чего-то древесного. Перед ним, на низком столике из чёрного дуба, были разложены древние фолианты. Те самые, из библиотеки Нотта. Запрещённые. Проклятые. Те, что хранили знания о ритуалах, которые могли подарить власть — или отнять жизнь. Кожаные переплёты потемнели от времени, металлические уголки потускнели, страницы пожелтели по краям, но чернила на них были свежими — кто-то переписывал старые тексты снова и снова, поколение за поколением, чтобы знания не потерялись. Напротив, в кресле поменьше, с прямой спинкой и деревянными подлокотниками, сидел Теодор Нотт. Он листал один из фолиантов — медленно, задумчиво, водя пальцем по строчкам на древней латыни. Иногда останавливался, перечитывал, хмурился. Иногда кивал — едва заметно, как будто проверял информацию, которую уже знал. — Ты вчера ночевал у неё, — сказал Нотт, не поднимая головы. Не вопрос. Утверждение.   — И что с того? — холодно спросил Драко. Его голос был ровным, пустым. Ничего лишнего. — Ничего. Просто констатирую факт. — Нотт перевернул страницу. — Ритуал требует чистоты, ты помнишь? Если она... — Она чиста. — Драко отпил виски, поморщился. — Метка не активна. Я проверял. — А ты? — Я не убивал. Лично. — Он посмотрел в огонь, на угли, которые тлели где-то в глубине, красные, как глаза зверя. — Это считается? Нотт поднял голову. Посмотрел на друга долгим взглядом — тем самым, которым смотрят на пациента, у которого осталось недолго. В его глазах не было осуждения. Только холодное любопытство учёного, который наблюдает за подопытным кроликом. Исследует. Классифицирует. Делает выводы. — Расскажи мне о метке, — сказал Драко после долгой паузы. Голос был ровным, почти усталым. — Всё, что узнал. От начала до конца. Мне надоело дёргаться в темноте. — Метка Верховного была создана семьсот лет назад, когда семь кланов объединились против внешней угрозы. Каждый глава вложил в неё частицу своей магии. С тех пор метка передаётся по наследству через ритуал. Он помолчал немного.  — В твоем случае, метка зафиксировалась на ней по ошибке. Я до сих пор не могу понять, как это вообще возможно. И теперь, как я раньше и говорил, единственный выход это связать вас этим древним ритуалом магического бракосочетания. Но проблема в том, что он запрещен. Найти человека, который проведет ритуал не проблема, проблема она. Как заставить «мисс, я никогда не нарушаю закон» согласиться на это безумие? Даже если ты её и влюбишь в себя, все равно это проблема.  — Я с этим разберусь , — кивнул Драко. — Мне кажется, ты слишком увлекся своим «я разберусь». Драко отпил виски, поморщился. — Не буду скрывать, интерес немного больше чем я предполагал. Но блять, почему бы и нет. Так сказать совместить приятное с полезным? — Твое «приятное с полезным», может вылезти тебе боком и принести еще больше проблем. — Блять.. почему всё так сложно, почему нельзя просто взять и принудить её? Раскрыть правду, пригрозить, прижать эту мышь. — Потому что она должна согласиться. — Нотт закрыл фолиант. — Скажи ей правду прямо сейчас — она пошлёт тебя нахер. Правильно сделает. Ты похитил её, стёр память, держал в подвале. Какая нормальная женщина добровольно выйдет за тебя замуж после такого? Драко внимательно посмотрел на него. — Пока метка остается в ней. — Нотт встал, поправил мантию. — До года. Потом она начнёт разрушать её ядро. Сначала магия, потом органы, потом душа. А следом — и тебя, потому что связь двусторонняя. Вы умрёте в течение месяца друг после друга. — То есть у меня нет выбора. — Выбор есть всегда. — Нотт взял фолиант под мышку. — Только последствия — нет. Либо она соглашается на брак и передаёт метку. Либо вы оба умираете. Третьего не дано. Он направился к выходу, но на пороге остановился. — И, Драко. Если она узнает правду до того, как согласится — ты её потеряешь. Она не простит манипуляций. Не простит лжи. Не простит, что ты использовал её доверие, чтобы затащить в постель и подписать контракт. — Ты предлагаешь быть честным? — Я предлагаю сделать так, чтобы ей не пришлось ничего прощать, — ответил Нотт. — Заставь её полюбить тебя. Или хотя бы поверить. Потому что без этого — никакое согласие не будет добровольным. «Согласие. Не любовь. Только согласие». Она могла согласиться из страха. Из усталости. Из желания избавиться от того, что горело под её ребром. Но как заставить её согласиться, не сказав всей правды? И как сказать правду, не спугнув? Он не знал ответа. Но знал, что времени оставалось всё меньше. Драко молчал. Смотрел в огонь. Пил виски. Думал. О её улыбке на скамейке у пруда — растерянной, счастливой, глупой. О том, как она смеялась, когда он цитировал Дюма — запрокидывала голову, и волосы падали на плечи, и глаза блестели. О том, как она смотрела на него вчера ночью — со страхом и доверием, с сомнением и надеждой, с какой-то первобытной, дикой тоской по чему-то, чего сама не понимала. Она нужна была ему. Не как сосуд для метки. Как воздух. Как вода. Как виски — без которого можно прожить, но не хочется. — Мы можем провести ритуал без её согласия? — спросил он. — Технически. Нотт вздохнул. Глубоко. Устало. — Можем. — Он провёл рукой по лицу, потёр переносицу — жест, который выдавал усталость мужчины, привыкшего отвечать за чужие жизни. — Но результат будет непредсказуем. Либо метка перейдёт к тебе, и она умрёт. Либо метка уничтожит вас обоих. Либо... — он замолчал, подбирая слова, — либо она станет твоей рабыней. Чисто гипотетически. Фолианты расходятся в оценках. Я не хочу проверять. — Рабыней? — Драко усмехнулся, но усмешка вышла кривой, почти болезненной, как удар под дых. — Она скорее удавится, чем станет чьей-то рабыней. Ты её не знаешь. — Я знаю досье, — ответил Нотт. — И этого достаточно, чтобы понять: она не из тех, кто подчиняется. Ни добровольно, ни принудительно. Её сломать нельзя. Только убедить. — Значит, у меня есть только один вариант. — Драко поставил бокал на стол, откинулся на спинку кресла. Положил руки на подлокотники, как на трон. Нотт посмотрел на него долгим взглядом. Синие глаза — как вода в горном ручье — изучали его лицо, читали между строк, видели то, что Драко так старательно прятал. — Ты думаешь, это возможно? — спросил он негромко. — Не знаю, — Драко провёл рукой по волосам, взлохматив их, сбив идеальную укладку. Жест, которого он не позволял себе на людях. — Но я должен попытаться. Иначе мы оба умрём.  Нотт кивнул — едва заметно, одним лишь подбородком, и направился к выходу — медленно, неторопливо, как человек, который привык, что его слушают. На пороге остановился, обернулся. — И, Драко, — сказал он, не глядя на друга, — если ты решишь всё же действовать честно — сказать ей правду. О метке. О ритуале. О том, зачем ты вообще появился в её жизни. Делай это осторожно. Если она узнает от кого-то другого — ты её потеряешь навсегда. Дверь за ним закрылась — бесшумно, как закрываются порталы в другие миры. Драко остался один. Сидел в кресле, глядя на огонь, и чувствовал, как внутри нарастает что-то тяжёлое, вязкое, невыносимое. Не паника. Не страх. Пустота. Та самая, которая была до неё. Седая, холодная, бесконечная — и которую она заполнила собой, сама того не зная, своим смехом, своим упрямством, своей дурацкой колючестью, которая пробрала его до костей. «Если бы ты знала, — подумал он, глядя на её фотографию, которая всё ещё лежала на столе, на самом видном месте, — какой ценой мне даётся право стоять рядом с тобой... Ты бы сбежала. Или осталась. Не знаю. Но я не хочу проверять». Он смотрел на её улыбку — счастливую, беззащитную, настоящую — и знал: теперь он играл не только с ней. Он играл с самим собой. И проигрывал. А в это время, пока Драко Малфой пытался убедить себя, что всё ещё держит ситуацию под контролем, другой человек уже медленно собирал кусочки правды — слишком опасной, чтобы её находили. Министерство магии. Архив. То же утро. Гарри Поттер сидел в самом дальнем углу, заваленный стопками пыльных фолиантов, и чувствовал, как глаза слипаются на второй странице подряд. Веки тяжелели, строчки плыли, буквы теряли очертания — но он не мог остановиться. Не имел права. Он не спал уже третью ночь. Кофе не помогал — только отвратительная горечь во рту и дрожь в пальцах, когда он переворачивал очередную страницу. Но злость — холодная, липкая, выжженная где-то под рёбрами — работала лучше любого допинга. Она не давала отключиться, заставляла вставать по утрам, идти в архив, сидеть здесь, в этом пыльном аду, пока другие пили кофе, ковыряли в носу и жаловались на жизнь. Нога болела. Всё ещё. Целители говорили — пройдёт. Гарри знал — не пройдёт. Сломанная с выворотом, с раздробленной костью, с внутренними швами, которые рассасывались слишком медленно. Боль напоминала ему каждую минуту, каждую секунду, каждый вдох: «Ты должен. Ты обязан. Не смей останавливаться». Перед ним лежала раскрытая папка — та самая, что он нашёл неделю назад и с тех пор не выпускал из рук. С рисунками символов кланов. Волк, разрывающий цепь. Змея, кусающая хвост. Ворон с расправленными крыльями. Лис, свернувшийся в кольцо. И дракон. Дракон, кусающий свой хвост. — Татуировка у Малфоя, — прошептал он, водя пальцем по линиям. Шепотом, чтобы никто не услышал. Палец был грязным — от пыли, от чернил, от времени, проведённого в этом склепе. — Такая же, как эта. Гермиона видела. Значит, он — часть этого. Часть всего этого дерьма. Он не знал, как связать факты. Татуировка. Метка. Мафия. Кланы. Откуда взялась Гермиона? Почему она видит символы во сне? Почему её тело дрожит, когда она рядом с Малфоем? Почему она говорит, что внутри неё что-то живёт — пульсирует, дышит, ждёт? В картотеке было мало информации. Краткие описания, мимолётные упоминания, обрывки имён и дат — ничего цельного, ничего, что можно было бы предъявить суду. Гарри перерыл десятки папок, просмотрел сотни страниц, сделал выписки на полях — маленьким, почти нечитаемым почерком, который Джинни называла «птичьим» и который он сам едва разбирал на утро. Но он знал: близок. Очень близко. Разгадка была где-то рядом — маячила за углом, как тень, которую замечаешь краем глаза, но не можешь разглядеть, потому что она исчезает, стоит только повернуть голову. Он потянулся за очередным фолиантом — тяжёлым, в кожаном переплёте, с металлическими уголками, которые потускнели от времени, превратившись в болотно-зелёные наросты. Книга весила как маленький ребёнок, и Гарри с трудом перетащил её на стол. Открыл. Начал листать — медленно, осторожно, чтобы не порвать пожелтевшие страницы. И замер. На сто тридцать седьмой странице была схема. Круг, разделённый на семь секторов. В каждом секторе — символ. Волк. Змея. Ворон. Лис. Дракон. И два он не узнал — лев и орёл, вычерченные с особой тщательностью, с мелкими деталями, которые говорили о том, что художник знал своё дело. Под схемой — подпись, выведенная каллиграфическим почерком, с завитушками и росчерками: «Семь кланов магической Британии, объединённые Меткой Верховного. Кто носит метку — тот правит всеми. Кто видит метку без приглашения — либо умирает, либо становится рабом. Иного не дано». — Блядь, — выдохнул Гарри. Он не закончил мысль. Потому что в конце коридора, в тени высокого стеллажа, мелькнула фигура. Серая, незаметная, с лицом, которое невозможно описать через минуту после того, как отводишь взгляд. Человек-невидимка. Натаниэль Блэк. Он стоял, прислонившись плечом к стеллажу, и делал вид, что читает. Листал книгу — какую-то безликую, ничем не примечательную — и делал пометки на полях. Но Гарри видел: его глаза смотрели не в книгу. Они смотрели на него. Гарри проводил его взглядом, когда Блэк, закончив смотреть, развернулся и ушёл — бесшумно, как тень, скользящая по стене.