Глава 14. Точка невозврата

Три дня. Ровно столько, сколько прошло с той ночи. Три дня, как она дала слабину. Три дня, как её тело предало её же принципы, растоптало обещания, данные себе в минуты гордого одиночества. «Я не из тех, кто ведётся на плохих парней. Я скорее провалюсь сквозь землю, чем раздвину перед ним ноги». И вот она сидит на продавленном стуле в прихожей родительского дома, обхватив ладонями горячую кружку с мятным чаем, и смотрит на выцветшие обои в цветочек, которые помнят её ещё ребёнком. За окном — серое лондонское предместье, унылое, спокойное, такое далёкое от того безумия, в котором она утонула за последние недели. Чай остывает. Она его не пьёт. Просто смотрит на тёмную поверхность, на крошечные пузырьки, лопающиеся у края, и не знает, что делать дальше. — Дочка, ты что-то сама не своя, — мать вытирает руки о фартук, садится напротив. Её глаза — такие же карие, как у Гермионы — внимательно ощупывают лицо дочери, задерживаясь на синяках под глазами, на бледной коже, на губах, искусанных в кровь. — Опять на работе перегрузки? — Да, мам, — в который раз врёт Гермиона. — Всё нормально. — Ты врёшь, — мягко говорит мать, и в этом мягком «ты врёшь» слышится всё та же бесконечная усталость от того, что дочь так и не научилась делиться большим, чем можно уместить в коротком «нормально». — Но я не буду настаивать. Когда захочешь — расскажешь. Мать уходит на кухню, шуршит пакетами, гремит кастрюлями — готовит обед, который Гермиона вряд ли сможет проглотить. Отец, как всегда, в гараже — возится со старой «шкодой», которая дымит сильнее, чем ездит. Они живут своей жизнью — маленькой, уютной, магловской — и понятия не имеют, какую бездну их дочь притащила за собой из мира магии. Гермиона смотрит в окно. Кроличья клетка в саду пуста — кролик умер прошлой весной, но клетку так и не убрали. Качели, на которых она качалась в детстве, скрипят на ветру, как старые кости. Сад — запущенный, но мать говорит, что так даже лучше: память не режет глаз идеальными газонами, как у соседей. Она провела здесь три дня. Три дня безвылазно, как трусливая школьница, которая набедокурила и теперь прячется от учителей в туалете. Взяла на работе выходные — впервые за два года, не считая больничного после того случая. Старый хрыч на другом конце провода только крякнул удивлённо, но отгулы дал. Сказал, мол, отдыхай, Грейнджер, не каждый день ты просишь. Она сбежала. Сбежала к родителям, в этот уютный дом, где всё ещё пахнет детством и безопасностью. Где никто не знает про Драко Малфоя, про мафию, про метку, что ворочается под её левым ребром. Где она может притворяться, что всё нормально. Притворяться, что она не идиотка. Притворяться, что не думает о нём каждую минуту. Его сообщения висят в телефоне серой гирляндой непрочитанных уведомлений. Она знает их наизусть — каждое слово, каждую запятую, каждый дурацкий смайлик, которым он заканчивает половину фраз, как будто боится, что без смайлика она не поймёт шутку. «Доброе утро, колючка. Крошка всё еще меня ненавидит?» «Сегодня холодно. Надень свитер. Тот, серый, который мне нравится». «Я скучаю. Даже по твоему кошачьему ублюдку». «Ты молчишь. Это плохо или очень плохо?» «Гермиона, чёрт возьми. Просто напиши, что ты жива». «Ладно. Я понял. Ты злишься. Имеешь право. Но я всё равно буду писать. Потому что я, блядь, упрямый». Последнее сообщение пришло сегодня утром, в шесть сорок семь: «Я не отступлю. Ты это знаешь». Она не ответила. Ни на одно. Просто читала, перечитывала, задерживая дыхание, сжимая телефон так, что пальцы немели. Потом бросала его на кровать, как горячую картошку, и уходила в сад — дышать, думать, не думать, пытаться забыть его запах. Не получалось. Он снился ей каждую ночь. Не так, как раньше — не золотой свет, не боль, не тронный зал. Другое. Тёплое. Стыдное. Она просыпалась влажной, с колотящимся сердцем, с его именем на губах, и ненавидела себя за это. «Что ты делаешь со мной, Малфой?» Она не знала, что и он не спал тоже. Особняк Малфоя встретил Драко привычной тишиной — той, которая давила на плечи, когда он оставался один. Три этажа стекла, бетона и кожи, три этажа абсолютного, гробового молчания, которое нарушалось только треском дров в камине да редкими звонками от Марка. Он сидел в кабинете, во тьме, с бокалом виски в руке. Третий день. Третий день, как она не отвечает. Третий день, как он бесится, хотя виду не подаёт. — Хозяин, — Марк вошёл без стука, как всегда. — Доставка. — Оставь на столе. — И ещё... — Марк помялся, что было для него несвойственно. Наконец выдохнул: — Вы не спали всю ночь, хозяин. Может, стоит... — Что стоит? — Драко поднял голову, и в серых глазах полыхнул холодный огонь — тот самый, перед которым отступали даже главы кланов. — Стоит дать мне совет, Марк? — Нет, хозяин. Простите. — Вот и отлично. Марк исчез за дверью, такой же бесшумный, как и пришёл. Драко остался один. Он провёл рукой по лицу, потёр переносицу — жест усталости, который он редко себе позволял. На журнальном столике, среди древних фолиантов и пустых бокалов, лежал телефон. Чёрный, безликий, холодный. Экран погас, но он знал: там нет ответа. Там давно уже нет ответов. «Она ускользает». Мысль была липкой, противной, как патока, как кровь, которая не смывается с рук. Он прокручивал её снова и снова, на разные лады, пытаясь понять, где допустил ошибку. На прошлой неделе? В ту ночь, когда взял её, не спрашивая, можно ли, когда решил, что власть и страсть — одно и то же? «Ты испугал её, идиот. Ты взял слишком жёстко, слишком грубо. Она не из тех, кого можно брать. Её нужно просить». Он отхлебнул виски — янтарного, дорогого, который сейчас казался горьким, как полынь. Вкус не чувствовался. Только жжение в горле, да пустота в груди. — Ты не в себе, — сказал Блейз, входя в кабинет без приглашения. Он был в чёрной рубашке, расстёгнутой на две пуговицы, с лёгкой щетиной на подбородке и кругами под глазами — такими же, как у Драко. Свадебное безумие не прошло даром ни для кого. — Пэнси сказала, что ты третий день не вылезаешь из этого кресла. — Пэнси слишком много говорит, — буркнул Драко, не глядя на друга. — Пэнси переживает за свою лучшую подругу. — Блейз плюхнулся на диван, закинул ногу на ногу, достал сигарету, но не закурил — только покрутил в пальцах. — А та, судя по всему, сбежала к родителям и сидит там, как мышь в норе. И ты ничего не можешь с этим сделать. — Я могу. — Что? Приехать к ней? Схватить за шкирку и притащить обратно? — Блейз усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Друг, она не из тех, кого таскают за шкирку. Она из тех, кто сам решает. И если она решила, что ты ей не нужен... — Она не решила, — перебил Драко, и в его голосе впервые за вечер прозвучали живые нотки — не холод, не сталь, а что-то живое, почти уязвимое. — Она боится. И имеет на это право. Но я не отступлю. — Упрямый, как баран. — Оставь комплименты при себе. Некоторое время они молчали. Тишина в кабинете стала плотной, почти осязаемой — как стена, которая вырастает между людьми, когда они слишком много знают друг о друге и слишком мало могут сказать. — Слышал, ты ищешь чашу, — сказал Блейз наконец, выпуская дым в потолок — всё-таки закурил, назло всем правилам. — Чашу Забвения. — Твои информаторы работают слишком хорошо. — Моя жена - мой самый главный информатор, — поправил Блейз, и в его голосе появилась тень улыбки — той самой, которая появлялась каждый раз, когда он произносил слово «жена». — Пэнси проговорилась. Не специально. Она вообще думала, что ты собираешься сделать из неё музейный экспонат. Драко промолчал. Чаша стояла в сейфе — зачарованном, с рунами, которые могли выдержать даже проклятие высшего уровня. Он привёз её сегодня утром, когда Гермиона ещё спала в родительском доме и понятия не имела, какие тени сгущаются над её лучшим другом. — Ты собираешься использовать её на Поттере? — спросил Блейз, и его голос стал серьёзным. — Серьёзно? — Он суёт нос туда, куда не следует. — Драко встал, прошёлся по кабинету, встал у окна. Лондон внизу был серым, унылым, равнодушным. Фонари ещё не зажглись, но день уже клонился к вечеру, и тени вытягивались длинными, липкими пальцами. — Роется в архивах, ищет информацию о кланах. Он уже видел символы. Ещё немного — и он выйдет на меня. — И ты хочешь сделать его овощем? — Блейз поморщился. — Это жестоко, Драко. Даже для тебя. — Это необходимо. — Драко повернулся к нему, и его лицо было непроницаемым — маска, за которой ничего не разглядеть. — Я не собираюсь его убивать. Пока. Но он должен забыть. Всё, что связано с мафией. С кланами. С меткой. Иначе... — Иначе что? — Иначе он умрёт, — просто сказал Драко. — Не от моей руки. От своего любопытства. Чем больше он узнаёт, тем ближе к смерти. Я даю ему шанс. — Шанс? Чаша Забвения — это не шанс, Драко. Это приговор. Ты знаешь, что она делает с людьми? Сначала — просто амнезия. Потом — паранойя. Тени, которые следят за тобой. Кошмары, от которых просыпаешься в поту. Пробелы в памяти — будто ты должен что-то помнить, но не можешь. — Я знаю. — А потом — безумие. Точка невозврата. — Блейз встал, подошёл к Драко, встал в шаге от него. Близко. Так близко, что можно было разглядеть мельчайшие морщинки у глаз, которых раньше не было. — Ты уверен, что хочешь этого? Уверен, что нет другого способа? — Другого способа нет. — Драко выдержал его взгляд. — Ты же знаешь, Блейз. Как только Поттер копнёт достаточно глубоко — все мы полетим к чертям собачьим. Кланы, деньги, власть — всё. А я не готов это потерять. — А Грейнджер? — тихо спросил Блейз. — Ты готов потерять её? Драко замолчал. Внутри, там, где обычно было пусто и холодно, что-то кольнуло. Не боль — напоминание. Что она есть. Что она ждёт где-то там, в родительском доме, в мире, где нет места мафии и крови, и думает о нём. Или пытается не думать. — Она не должна узнать, — сказал он наконец. Голос был глухим, почти чужим. Он сам себя не узнавал. — Ни о Поттере. Ни о чаше. Ни о том, кто я. — А если узнает? — Не узнает. — А если? Драко подошёл к столу, взял флакон с прозрачной жидкостью — зелье слежения, которое втирают в кожу незаметно для жертвы. Покрутил в пальцах, разглядывая на свету. Капли переливались, как ртуть. — Тогда я найду способ убедить её, что это необходимо. Даже если придётся сказать правду. — Ты серьёзно? — Блейз присвистнул. — Признаться во всём? В похищении, стирании памяти, мафии? Она тебя возненавидит. — Лучше ненависть, чем смерть. — Драко поставил флакон на место. — Своя или её. Блейз хотел что-то сказать, но Драко поднял руку — жест, который не терпел возражений. Усталость, напряжение, многодневное недосыпание сделали его похожим на натянутую струну — звени, не звени, а лопнешь в любую секунду. — Всё, Забини. Иди домой. К жене. К свадебным подаркам. К нормальной жизни, пока она у тебя ещё есть. — А у тебя её нет? — спросил Блейз, уже у двери. Драко не ответил. Просто смотрел в окно, на серый лондонский вечер, на огни, которые зажигались один за другим, превращая город в мерцающую паутину. Блейз ушёл, тихо прикрыв за собой дверь. В кабинете снова стало темно и пусто. Драко подошёл к столу, взял телефон — чёрный, холодный, молчаливый. Набрал сообщение Гермионе, которое она никогда не увидит. Или увидит. Он уже ничего не знал наверняка. «Я скучаю. И это бесит больше всего». Отправил. Убрал телефон в карман. Вышел в коридор, где его ждал Марк — молчаливый, верный, готовый на всё. — Всё готово? — спросил Драко, и в его голосе не осталось ни капли той нежности, что пряталась в отправленном сообщении. Только холод. Сталь. Власть. — Да, хозяин. Поттер будет у нас завтра. Люди уже на подходе. — Хорошо. — Чаша настроена. Артефакт активирован. Осталось только привести жертву. Драко кивнул — один раз, коротко, не глядя на Марка. Прошёл мимо, вниз по лестнице, в подвал, где стоял древний артефакт. Чаша Забвения стояла на каменном постаменте посреди пустой комнаты. Тусклый свет люминесцентных ламп падал на её бока, вычерченный из чистого серебра с вкраплениями чёрного металла, который не поддавался магическому сканированию. На поверхности чаши — руны, древние, как мир, который они создавали и разрушали. Внутри — темнота. Не просто пустота — живая, дышащая тьма, которая ждала, когда её наполнят. Драко подошёл ближе, провёл пальцами по холодному металлу. Артефакт отозвался вибрацией — едва уловимой, как будто внутри чаши кто-то спал и вздрогнул от его прикосновения. — Ты умеешь забирать, — сказал он тихо, обращаясь к чаше. Голос в пустой комнате звучал глухо, неестественно. — Надеюсь, ты умеешь и отдавать. Потому что если нет — я найду способ тебя уничтожить. Даже если для этого придётся разобрать тебя на атомы. Чаша молчала. Но Драко знал: она слышала. Он вернулся в кабитет далеко за полночь. Бокал с виски стоял нетронутым на столе — он не пил, только смотрел на янтарную жидкость, на отражения камина в стекле. Внутри — колотилась тревога, которую невозможно было унять ни алкоголем, ни работой, ни сном. Телефон молчал. Она не ответила. Конечно, не ответила. Она делала вид, что его не существует, и это сводило с ума больше, чем любые угрозы или открытая вражда. «Завтра, Грейнджер, — подумал он, сжимая бокал так, что стекло жалобно скрипнуло. — Завтра я займусь твоим другом. А потом — тобой. Время уходит. Мне нужно твоё согласие. И я его получу. Любой ценой». Но мысль о том, что эта цена может оказаться выше, чем он готов заплатить, не исчезала. Она сидела в затылке, пульсировала в такт сердцу, мешала дышать. Драко подошёл к столу, открыл ящик, достал папку с досье на Гермиону. Открыл на странице с её фотографией. — Чёрт возьми, Грейнджер, — сказал он в пустоту. — Что ты со мной делаешь? Ответа не было. Только треск дров в камине, завывание ветра за окном и далёкий, почти неслышный стук её сердца, которое билось где-то там, в родительском доме, в четырёх часах езды от Лондона. Он знал, что она там. Знал, что не спит. Знал, что думает о нём. И этого было одновременно слишком много и слишком мало. Гермиона не спала. Она сидела в комнате своего детства — на узкой кровати, застеленной синим клетчатым пледом, который вязала бабушка много лет назад. На стенах — старые плакаты с магловскими учёными, звездные карты, которые она рисовала сама, и фотография Хогвартса, где они с Гарри и Роном стояли на мосту и строили дурацкие рожицы. Как давно это было. Как давно мир не был расколот на «до» и «после». Телефон лежал рядом, тёмный, молчаливый. Последнее сообщение от Драко — «Я скучаю. И это бесит больше всего» — она перечитала, наверное, раз двадцать. Слова не менялись. Но внутри, под левым ребром, каждый раз пульсировало то же самое — тепло, страх, желание, стыд. — Что мне делать? — прошептала она в темноту. Никто не ответил. Крошка, конечно, остался в Лондоне — с автоматной кормушкой на несколько дней, с мисочкой воды и парой лишних лотков. Она не могла взять его к родителям — у матери была аллергия на кошачью шерсть. А без него было тоскливо. Тихо. Пусто. «Ты сбежала, как трусливая школьница, — сказала она себе. — Ты не можешь спрятаться от него. И от себя — тоже». Она закрыла глаза, и перед ними снова возникло его лицо. Серые глаза, усталые, с каким-то странным, почти печальным светом. Голос — низкий, с хрипотцой, который шептал «моя» — и в этом шепоте было всё: власть, собственничество, что-то ещё, чему она боялась давать имя. «Ты влюбляешься в него, идиотка». Она знала. И не знала, что с этим делать. Одно она поняла точно: бежать от себя невозможно. Что бы она ни выбрала — остаться в безопасном мире родителей или вернуться в безумие, которое ждало её в Лондоне, — выбирать придётся ей. Страшно. Невыносимо страшно. Но иначе никак. «Вернусь в Лондон завтра», — написала она, сама не понимая, зачем. Ответ пришёл через секунду: «Жду». Она не ответила. Убрала телефон, натянула одеяло до подбородка, закрыла глаза. Кошмары, если и пришли, она их не запомнила. Только его руки на талии, его дыхание у шеи, его шёпот в темноте. «Моя». Она проснулась с этим словом на губах. В особняке Малфоя тишина сменилась предрассветной суетой. Люди Марка сновали по коридорам, проверяли оружие, готовили транспорт. Поттера должны были взять сегодня — тихо, изящно, без лишнего шума. Идеальное похищение, какое мафия практиковала веками. Драко стоял у окна в своём кабинете, глядя на серое утро, и чувствовал, как внутри колотится странное, почти забытое возбуждение. Не от предстоящей операции — от того, что она едет. Она вернётся. И тогда — игра начнётся снова. Только теперь ставки выше. На кону не только метка. Не только власть. На кону — она. И он не собирался проигрывать.