Глава 15. Цена молчания

Как и обещала, Гермиона вернулась на следующий день. Ранний поезд, шестичасовой, пустые вагоны и кофе из автомата, который горчил, но грел ладони. Она сидела у окна, сжимая стакан в озябших пальцах, и смотрела на убегающий назад пейзаж — серые поля, покрытые инеем, редкие деревья, чьи голые ветви тянулись к небу, как руки утопающих, крыши домов, прячущиеся в утреннем тумане. В голове было пусто. Хорошая такая, правильная пустота — та, которая наступает, когда ты перестаёшь бороться с неизбежным и просто плывёшь по течению, отдавшись на милость волнам. Она не думала о нём. Не думала о том, что скажет, когда увидит. Не прокручивала в голове диалоги, которые, скорее всего, никогда не состоятся. «Ты возвращаешься, — сказала она себе, когда поезд нырнул в тоннель и на секунду стало совсем темно. — Ты возвращаешься, потому что бежать больше некуда. Или потому что бежать — не вариант. Или потому что ты просто... соскучилась». Последняя мысль кольнула где-то под рёбрами — там, где метка пульсировала в такт сердцу. Она заставила себя не думать об этом. Ключ повернулся в замке с тихим щелчком — звуком, который она слышала тысячу раз, но сегодня он показался особенно громким, почти оглушающим. Гермиона толкнула дверь, шагнула в прихожую. И тут же услышала это. Жалобное, протяжное «мяу». Крошка бежал к ней, смешно перебирая лапами по скользкому линолеуму, поджав хвост, прижав уши. Не гордый, не независимый, не «иди нахуй, предательница». Он бежал так, будто она отсутствовала не три дня, а целую вечность. Кот тёрся о её ноги, заглядывал в глаза, мяукал — жалобно, требовательно, не умолкая ни на секунду. Его рыжая шерсть пахла домом — тем самым, настоящим, неподдельным. — Крошка! — Гермиона опустилась на корточки, схватила рыжего друга в охапку и прижала к груди так крепко, что кот взвизгнул и начал вырываться, царапаться, недовольно рычать. Она тискала его, будто не видела вечность — целовала в макушку, в щёки, в мокрый нос. — Я скучала, я скучала, прости, пожалуйста, я больше не буду надолго уезжать. Кот недовольно рычал, вырывался, но не кусался. Только фыркал и щурился, делая вид, что ему это не нравится. А потом, когда она наконец отпустила, отбежал на шаг, сел, облизнулся и посмотрел на неё жёлтыми глазами с выражением, которое ясно читалось: «Ты идиотка, но я тебя прощаю. В этот раз». — Спасибо, малыш, — усмехнулась она, вставая, стряхивая с джинсов рыжую шерсть. — Ты единственный мужчина, которого я не боюсь. Она прошла в гостиную. Здесь всё было по-прежнему — диван, на котором она спала перед самым отъездом, сбитый плед, пустая кружка на журнальном столике, в которой засохли остатки чая. Куртка Драко всё ещё висела на спинке стула — чёрная, кожаная, с лёгким блеском. Она так и не вернула её. Не потому, что забыла. Потому что не могла заставить себя расстаться с запахом его парфюма. Он въелся в ткань — дорогой табак, морозная свежесть, что-то древесное. И каждый раз, проходя мимо, она на мгновение задерживалась, вдыхала, закрывала глаза. «Идиотка». Она плюхнулась на диван, уронив голову на подушку, и несколько минут просто лежала, глядя в потолок. Крошка запрыгнул на живот, устроился, начал урчать — громко, вибрирующе, как старый добрый мотор. Тепло разливалось по телу, прогоняя остатки дорожной усталости. Телефон. Она взяла его, повертела в пальцах. Экран погас, но она знала, что там — сообщения. От Драко. Непрочитанные. Она так и не открыла их — не хватило духу. «Напишу потом, — решила она. — Или не напишу. Потом разберусь». Вместо этого она набрала Пэнси. — Грейнджер! — Голос Пэнси был взволнованным, даже чуть испуганным. — Ты жива? Ты в Лондоне? Я уже начала думать, что ты решила остаться у родителей насовсем и стать фермершей. — Привет, Пэнс, — Гермиона усмехнулась, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает. — Я в Лондоне. Вернулась час назад. — И как ты? Нормально? — Нормально. — Звучит как «всё херово, но я не жалуюсь», — Пэнси вздохнула — тяжело, с надрывом. — Слушай, я не буду тебя пытать. Сама разберёшься. На днях заскочу к тебе. С вином и утешительной бригадой. Буду слушать, как ты страдаешь, и делать вид, что мне не всё равно. — Ты жестокая. — Жди. Гермиона улыбнулась — впервые за несколько дней — и положила телефон. «Может, и правда стоит выпить? — подумала она. — Может, стоит просто взять и рассказать ей всё? Про страхи. Про сомнения. Про то, что я чувствую, когда он рядом». Но она знала, что не расскажет. Не сейчас. Не тогда, когда сама не понимала, что чувствует. На следующий день она вышла на работу. Министерство встретило её привычной суетой — турникеты, запах дыма и ванили, мельтешение мантий. Каллум Тёрнер на посту у лифтов проводил её взглядом, но ничего не сказал. Только кивнул — настороженно, как будто знал что-то, чего не знала она. Кабинет отдела тайн — серые стены, тусклый свет, запах старой бумаги и пыли. Её стол — угловое место, с видом на коллег. На столе, как всегда, царил идеальный порядок. Старый хрыч — её начальник со скверным характером — даже не поздоровался. — Грейнджер, — сказал он, барабаня пальцами по столу. — Север Шотландии. Особняк МакТавишей. Артефактов много, все высокого уровня. Один — предположительно четвёртого круга. Возьмёшь аврора — задание опасное. Без самодеятельности. — Поняла, — ответила она, забирая папку. Аврора звали Эмили Стоун — молодая женщина с короткой стрижкой, острыми скулами и спокойными серыми глазами, которые не выдавали эмоций. Они быстро перекинулись парой фраз о задании, о маршруте, о технике безопасности, и через час уже аппарировали на север Шотландии. Особняк МакТавишей стоял на скалистом берегу, окружённый вересковыми пустошами и холодным северным морем, которое билось о скалы внизу с каким-то обречённым, тягучим ритмом. Ветер завывал в щелях между камнями, бросал в лицо солёные брызги и мелкие песчинки. Внутри пахло сыростью, плесенью и древней магией — той, что не развеялась даже после того, как последний хозяин покинул эти стены много лет назад. Воздух был тяжёлым, почти осязаемым, давил на плечи, на затылок, на закрытые глаза. Артефактов было много — десятка два, разбросанных по комнатам, спрятанных в шкафах, замурованных в стены. Некоторые пульсировали, как живые сердца. Некоторые — молчали, затаившись, выжидая. — Стоун, держи спину, — сказала Гермиона, доставая палочку. Чёрный остролист, сердце феникса — чужая, неудобная, но сегодня она чувствовала её почти как продолжение руки. — Я начинаю с гостиной. — Прикрываю, — кивнула Эмили, вставая у входа, палочка наготове, глаза сканируют помещение. Они работали слаженно — как люди, которые делают это не первый год. Гермиона снимала проклятия, обезвреживала ловушки, упаковывала артефакты в защитные контейнеры. Эмили следила за периметром, за тенями на стенах, за малейшим изменением магического фона. Час. Второй. Третий. К вечеру они управились с половиной. — Передохнём? — предложила Эмили, доставая термос с кофе. — Сил уже нет. — Давай, — кивнула Гермиона, садясь на подоконник. — Пятнадцать минут. Они пили кофе молча, глядя на серое море, которое билось о скалы внизу, разбиваясь на тысячи брызг. Где-то вдалеке кричали чайки — одиноко, надрывно, как будто оплакивали кого-то. — У тебя всё нормально? — спросила Эмили, не глядя на неё. В её голосе не было любопытства — только спокойный профессионализм, замешанный на усталости. — Выглядишь... не в форме. — Нормально, — ответила Гермиона. — Не выспалась. — Врёшь, — аврор усмехнулась — коротко, без осуждения. — Но ладно. Не моё дело. Главное, чтобы на задании голова была ясной. — Ясная, — заверила Гермиона, хотя голова была далеко не ясной. Она думала о нём. О Драко. О том, что он сейчас делает. Пишет ли ей снова? Или решил, что она пропала навсегда, и больше не будет беспокоить? От этой мысли стало почему-то тоскливо. «Ты идиотка, Грейнджер, — сказала она себе. — Ты сбежала от него. Ты не отвечала на сообщения. Ты делала вид, что его не существует. А теперь тебе тоскливо от мысли, что он перестал писать?» Она выбросила эти мысли из головы. Сейчас было не время. — Погнали, — сказала она, спрыгивая с подоконника. — Осталось ещё много. Четвёртый артефакт оказался в спальне на втором этаже. Он стоял на туалетном столике — маленькая шкатулка из чёрного дерева, инкрустированная серебром, с рунами, которые Гермиона не узнала. Не древне-норвежские, не гэльские, не даже египетские. Что-то более древнее. Первородное. Шкатулка дышала. Не метафорически — в прямом смысле. Её поверхность слегка пульсировала, как будто внутри билось живое сердце. — Revelio, — сказала Гермиона, водя палочкой над шкатулкой. Тишина. — Specialis Revelio. Ничего. — Aparecium. Пусто. — Либо ты чиста, — пробормотала Гермиона, приседая на корточки, чтобы рассмотреть шкатулку с уровня глаз, — либо ты настолько хитра, что мы в полной жопе. — Грейнджер, — позвала Эмили от двери. В её голосе появились новые нотки — напряжение, которого не было раньше. — Мне не нравится эта комната. Магия... она другая. Старая. Очень старая. — Знаю, — кивнула Гермиона, не оборачиваясь. — Поэтому я аккуратна. Она протянула руку, чтобы открыть шкатулку. И в этот момент всё пошло не так. Руны, покрывавшие поверхность шкатулки, вспыхнули не золотым — ослепительно-белым светом. Свет ударил по глазам, ослепил, лишил ориентации в пространстве. Гермиона почувствовала, как магия — древняя, злая, голодная — потянулась к ней, как щупальца осьминога. Она попыталась отдернуть руку — не успела. Волна ударила в грудь, как таран. Гермиона почувствовала, как воздух вышибло из лёгких. Её оторвало от пола, швырнуло назад, к стене. Удар — глухой, тяжёлый, ломающий. Голова врезалась в камень, и мир взорвался тысячью искр, которые погасли так же быстро, как и появились. Она сползла по стене, оставляя на штукатурке кровавый след. — Грейнджер! — крикнула Эмили, бросаясь к ней. Голос доносился откуда-то издалека, из-под воды, сквозь вату. Гермиона попыталась ответить — не смогла. Язык не слушался, тело не двигалось, только боль — тупая, пульсирующая — разливалась от затылка к шее, к плечам, к позвоночнику. Кровь. Она чувствовала кровь на затылке — тёплую, липкую, текущую по шее за воротник куртки. «Только не теряй сознание», — приказала она себе. Но тело не слушалось. Эмили склонилась над ней, что-то говорила, но слов было не разобрать. Палочка в руке аврора вспыхнула — диагностическое заклинание, зелёный свет, который ослеплял даже сквозь закрытые веки. — Держись, Грейнджер, — услышала она сквозь шум в ушах. — Держись. Тьма сомкнулась вокруг неё — мягкая, липкая, всё принимающая. В то же утро Гарри Поттер работал дома. Его квартира на окраине Лондона была маленькой, уютной, заваленной папками, пергаментами, книгами. Джинни ушла на работу рано — поцеловала в щёку, сказала «не сиди допоздна», оставила завтрак в микроволновке. Гарри не ел. Он сидел за кухонным столом, заваленным документами, и чувствовал, как глаза слипаются на второй странице подряд. Веки тяжелели, строчки плыли, буквы теряли очертания — но он не мог остановиться. Не имел права. Нога болела. Всё ещё. Тупая, ноющая боль, которая поднималась от лодыжки к колену, от колена к бедру. Перед ним лежала схема семи кланов — та самая, из архива, которую он перерисовал в блокнот, чтобы носить с собой. Волк, разрывающий цепь. Змея, кусающая хвост. Ворон с расправленными крыльями. Лис, свернувшийся в кольцо. Дракон, кусающий свой хвост. Лев. Орёл. Семь символов. Семь семей. Семь глав. И Драко Малфой — дракон. — Ты здесь, — прошептал Гарри, водя пальцем по рисунку. — Ты часть этого дерьма. И я докажу. Он работал уже несколько часов — систематизировал информацию, раскладывал дела по стопкам, делал заметки на полях. Через пару дней нужно было возвращаться к работе — временный глава аврората звонил уже дважды, намекая, что больничный не резиновый. Гарри решил съездить в министерство — забрать коробки с дополнительными документами по старым делам, не связанным с мафией. Обычная рутина, от которой он сбежал, чтобы копать глубже. Он оделся — джинсы, свитер, куртка. Проверил, на месте ли палочка. Выходя, погладил фотографию Джинни на тумбочке — улыбнулся. — Скоро вернусь, — сказал он, хотя дома никого не было. Вышел на улицу. Свежий воздух ударил в лицо, разогнал остатки сна. День обещал быть серым, но сухим. Гарри свернул в переулок — короткий путь, который он знал наизусть, которым ходил сотни раз. И тогда они пришли. Из ниоткуда — тени, скользящие вдоль стен, бесшумные, как призраки, как сама смерть. Трое. Четверо. Пятеро. Гарри не успел сосчитать — не успел даже дёрнуться. Руки схватили его за плечи, за шею, за талию. Кто-то зажал рот ладонью, пропитанной чем-то сладким, усыпляющим. Кто-то выдернул палочку из кармана — мгновенно, профессионально. — Тихо, Поттер, — прошептал голос над ухом. Низкий, равнодушный, без намёка на угрозу. — Не дёргайся. Так будет проще. Гарри попытался вырваться — безуспешно. Они были сильнее. Профессионалы. Те, кто умеет брать жертву, не оставляя следов. Мешок — чёрный, плотный — натянули на голову. Темнота стала абсолютной. Последнее, что он запомнил перед тем, как сознание померкло — чей-то тихий смех. Он пришёл в себя от холода. Бетонный пол впивался тысячей ледяных игл. Голова гудела — тупо, тяжело, как после долгой попойки. Во рту был привкус металла, горечи и чего-то сладкого — того самого, чем была пропитана ладонь похитителя. Гарри попытался пошевелиться — и понял, что не может. Руки заведены за спину, стянуты пластиковыми стяжками — не магическими, магловскими, которые не поддаются заклинаниям. Лодыжки — тоже примотаны к ножкам стула. Глаза закрывает плотная ткань — мешок, тот самый. «Где я? Кто?» Паника — липкая, животная, как у загнанного зверя — заползла под рёбра, сжала сердце холодными пальцами. Гарри заставил себя дышать ровно. Вдох. Выдох. Вдох. «Не паникуй. Думай». Он прислушался. Тишина — та, что бывает только в заброшенных зданиях, где нет ни людей, ни машин, ни жизни. Где-то далеко капала вода — мерно, равнодушно, как отсчитывая секунды до его смерти. И ещё — запахи. Пыль. Сырость. Металл. Гнилое дерево. И что-то ещё. Что-то странное, неуловимое — отголосок древней магии. Такой сильной, что она ощущалась кожей, волосами, кончиками пальцев. Она давила на сознание, вызывала тошноту, головокружение, желание закрыть глаза и не открывать больше никогда. «Что это за херня?» Он не успел додумать. Шаги. Тихие, почти неслышные — шаги хищника, который не торопится. Кто-то шёл к нему, и Гарри чувствовал это каждой клеткой — чужое присутствие, чужое дыхание, чужую волю, которая давила на него, как пресс, сжимала череп, заставляла мысли путаться. Шаги остановились в полуметре от его головы. Тишина стала плотной, почти осязаемой. Гарри слышал собственное сердцебиение — слишком быстрое, слишком громкое. Слышал, как кровь шумит в ушах. Потом — резкое движение. Мешок сдёрнули с головы, и свет — тусклый, люминесцентный, с мертвенно-зелёным оттенком — ударил в глаза, заставил зажмуриться, зашипеть от боли, как вампир от святой воды. Гарри открыл глаза. Склад. Огромный, бетонный, с высокими потолками и ржавыми балками под крышей. Вдоль стен — ящики, покрытые паутиной и многолетней пылью. В воздухе пахло мазутом, плесенью и страхом. В центре склада — он, привязанный к деревянному стулу, единственному предмету мебели в этом бетонном аду. И человек перед ним. Драко Малфой стоял в трёх шагах, засунув руки в карманы чёрных брюк, и смотрел на Гарри сверху вниз, чуть склонив голову набок — как любопытная птица, разглядывающая добычу, прежде чем клюнуть. На нём была белая рубашка — идеально белая, дорогая, с расстёгнутыми верхними пуговицами, открывающими ключицы. Волосы зачёсаны назад, татуировка на руке скрыта — магией, иллюзией, но Гарри знал, что она там. Чувствовал. Драко не спешил. Он стоял, слегка покачиваясь с пятки на носок, рассматривая пленника, как рассматривают новую, незнакомую игрушку, — с любопытством, смешанным с лёгким презрением. Потом — шаг. Второй. Третий. Он приблизился вплотную, наклонился, и его лицо оказалось в дюйме от лица Гарри. Серые глаза — холодные, пустые, как зимнее небо над замёрзшей рекой — смотрели прямо в зелёные, не отрываясь, не моргая. И Драко улыбнулся. Улыбка была медленной, тягучей — как патока, как кровь, которая не смывается с рук. Хищной. Опасной. Та, что не предвещает ничего хорошего. Та, от которой кровь стынет в жилах даже у тех, кто никогда не верил в монстров. — Ну что ж, Поттер, — сказал он, и голос его был низким, мягким, почти ласковым — и от этого ещё более жутким. — Дин-дон. Ты попался. Гарри сжал челюсть так, что зубы скрипнули. Кровь закипела — злость, ненависть, страх, всё смешалось в единый ком, который душил, не давал дышать. Но он не отвел взгляд. Смотрел прямо в эти серые глаза, не моргая, не отступая. — Малфой, — выплюнул он, и голос его был хриплым, срывающимся от напряжения. — Ты за это заплатишь. — Уже? — Драко усмехнулся — одними уголками губ, без спешки. — А я думал, мы только начали. Он выпрямился, заложил руки за спину и медленно прошёлся по складу — как хозяин, обходящий свои владения. Пол шаги не издавали — он ступал бесшумно, как пантера, как призрак. — Ты слишком много знаешь, Поттер, — сказал он, не глядя на Гарри. — Или думаешь, что знаешь. Это опасно. Опасно для тебя. Опасно для тех, кого ты пытаешься защитить. — Не трогай Гермиону, — прорычал Гарри, дёрнувшись в стяжках. Бесполезно. Они держали мёртвой хваткой. Драко остановился. Повернулся. Посмотрел. — А кто тебе сказал, что я её трогаю? — спросил он, и в его голосе прозвучала странная нотка — не насмешка, не злость. Что-то другое. Что-то, чего Гарри не мог понять. — Она сама выбрала быть рядом. Сама выбрала. Не я. — Ты ей голову задурил, — Гарри снова дёрнулся, игнорируя боль в связанных запястьях. — Ты используешь её, Малфой. Я знаю. Я узнаю, зачем. И тогда... — Что тогда? — Драко снова подошёл, наклонился, и его лицо оказалось напротив. Вблизи Гарри видел тени под его глазами — глубокие, синие, как синяки. Лёгкую небритость. Мелкие морщинки вокруг глаз, которых раньше не было. — Ты убьёшь меня? Поттер, ты даже мухи не обидишь. Ты — хороший мальчик. Герой. Спасатель. А в моём мире хорошие мальчики долго не живут. — Твой мир — дерьмо, — прошипел Гарри. — И ты — дерьмо. — Возможно, — согласился Драко. Гарри плюнул ему в лицо. Слюна попала на щёку, потекла по скуле, закапала на белую рубашку, оставляя мокрые следы. Отвратительно. Липко. Оскорбительно. Драко не двинулся с места. Ни один мускул на его лице не дрогнул. Только медленно, очень медленно вытер лицо тыльной стороной ладони — спокойно, без эмоций. Посмотрел на Гарри долгим взглядом. Улыбнулся. Улыбка была страшной. — Смелый, — сказал он. — Я это ценю. — Улыбка исчезла так же внезапно, как и появилась. — Но не вовремя. Он щёлкнул пальцами. Из тени — из того места, где тьма была гуще, чем в других углах склада — выступил Марк. Бесшумный, как призрак, в чёрной одежде, сливающейся с темнотой. В руках он нёс металлический поднос. На подносе стояла чаша. Древняя. Серебряная. С чёрными вкраплениями, которые пульсировали в такт невидимому сердцу, как живое существо, заточённое в металле. Гарри узнал её. Из архивов. Из редких фолиантов, которые он листал ночами, прячась от библиотекарей. Чаша Забвения. — Знаешь, что это? — спросил Драко, беря чашу в руки. Свет от люминесцентных ламп отражался в её боках, рисуя на стенах танцующие тени — призраков, которых не было. — Знаю, — ответил Гарри, и его голос стал тише. Тише, чем он хотел. — Чаша Забвения, — мягко сказал Драко, рассматривая артефакт на свет. — Очень старый, очень редкий, очень опасный артефакт. Те, кто пьют из неё... они забывают. Сначала — только то, что нужно забыть. Потом — всё больше и больше. Конкретные события, лица, имена. А потом начинаются кошмары. Тени, которые следят за тобой из углов комнаты. Голоса в голове, которых раньше не было. Паранойя. Безумие. Он замолчал, давая словам осесть, впитаться в сознание Гарри, как яд впитывается в кровь. — Впрочем, — добавил он, не глядя на пленника, — до безумия дело не дойдёт. Я налью тебе ровно столько, сколько нужно. Ты забудешь всё, что связано с магическими кланами. С мафией. С драконом. С меткой. И будешь жить дальше. Спокойно. Счастливо. Не суй нос не в свои дела. — А если я откажусь? — Гарри сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, как кровь капает на бетонный пол — капля за каплей, секунда за секундой. — Ты не откажешься, — Драко поднял голову, и в его глазах полыхнул холодный, липкий огонь — тот самый, перед которым отступали главы кланов, перед которым замирали враги, перед которым дрожали даже свои. — Потому что если откажешься — я сделаю это снова. И снова. Пока ты не забудешь даже своё имя. Он поднёс чашу к губам Гарри. Тёмная жидкость — густая, маслянистая, с запахом полыни, горечи и чего-то сладкого, приторного, как смерть — коснулась губ. Холодная, как лёд, тягучая, как смола. — Пей, Поттер, — сказал Драко, и в его голосе не было ни злобы, ни торжества. Только усталость. — Пей, пока я добрый. Гарри зажмурился. В голове пронеслась тысяча мыслей — о Джинни, о Гермионе, о Роне, о том, что он не успел, о том, что не сможет защитить их, если забудет всё, что узнал. А потом — одна, последняя: «Простите. Я не смог». Он выпил. Жидкость потекла по горлу, и Гарри почувствовал, как мир начал распадаться. Сначала — жжение. Как будто он проглотил расплавленный металл. Оно спустилось в желудок, потом поднялось выше, к груди, к горлу, к голове. А потом начало стирать. Он чувствовал, как воспоминания — каждое, яркое, цветное, живое — выдирают из него с корнем. Не исчезают — именно выдирают. Как будто кто-то взял каждый кадр его жизни за последние недели, поддел его скальпелем и вырезал, оставляя после себя пустоту. Символы кланов — исчезли. Имена глав — стёрлись. Фотографии дракона, кусающего свой хвост, — расплылись, превратились в пятно, в ничто. Голос Драко Малфоя — он помнил, что он был низким, с хрипотцой, но не мог воспроизвести его в голове. Лицо — расплылось, остались только серые глаза, а потом и они исчезли. «Нет, — хотел крикнуть Гарри. — Нет, не забирайте...» Но голос не слушался. Язык одеревенел. Он провалился в темноту. Через несколько часов Гарри сидел на стуле, связанный, с пустым взглядом. Зелье ещё не до конца подействовало — где-то в глубине сознания ещё теплились обрывки, осколки того, кем он был. Но они таяли, как снег на весеннем солнце. Он смотрел в одну точку на бетонной стене и не моргал. Драко стоял у окна, глядя на серое небо. В руке — бокал с виски, который он так и не отпил. Просто сжимал его, чувствуя холод стекла, и смотрел на облака, которые медленно плыли над складом. «Сработало, — подумал он. — Поттер забыл. Вопросы, которые могли разрушить всё, похоронены в глубинах его стёртой памяти. Никто не узнает про кланы. Никто не узнает про метку». Но внутри — там, где обычно было пусто и холодно — не было удовлетворения. Только усталость. Тяжёлая, вязкая, липкая усталость человека, который сделал то, что должен был сделать, но не чувствует от этого ничего, кроме пустоты. — Отвезите его домой, — сказал он, не оборачиваясь. Голос был глухим, чужим. — Сделайте всё чисто, по плану, как и договаривались. — Понял, хозяин, — Марк кивнул, подал знак своим людям. Гарри подняли, поволокли к выходу. Он не сопротивлялся. Не говорил. Не смотрел. Его глаза были открыты, но за ними ничего не было — только серая пелена забытья. Драко остался один. Он подошёл к столу, где всё ещё стояла Чаша Забвения, провёл пальцами по её холодному краю. Артефакт отозвался вибрацией — едва уловимой, как вздох, как плач. — Ты сделала своё дело, — сказал Драко, обращаясь к чаше. — Теперь можешь отдыхать. Он накрыл чашу чёрным бархатом, убрал в кейс, запечатал рунами. Телефон завибрировал. Пэнси. — Малфой, — её голос был напряжённым, сорванным — она явно плакала недавно. — Гермиона в больнице. Артефакт активировался, её отбросило к стене. Без сознания. Я с ней была, но только что вернулась домой, мне нужно переодеться. А ты... ты можешь быть там раньше меня. Драко замер. Сердце — то, которое он считал давно мёртвым — пропустило удар. Потом второй. Потом заколотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев, которые вдруг перестали слушаться. — Какая больница? Какое отделение? — спросил он, и голос не дрогнул. Внешне — ничего. Ни один мускул не двинулся. Но внутри — всё рухнуло. — Мунго. Травматология. Третий этаж. Палата 317, — Пэнси всхлипнула.  — Я буду там через полчаса. — Драко... — Я сказал — буду. Он нажал отбой. Схватил пиджак со спинки стула — тот самый, чёрный, безупречный. Марк вопросительно поднял бровь. — Хозяин? — Проследишь, что бы Поттер благополучно пришел в себя, — сказал Драко, уже идя к выходу, на ходу застёгивая пуговицы рубашки. — Остальное потом. Машину. Марк не задавал лишних вопросов. Он знал своего хозяина достаточно хорошо, чтобы понимать — когда в голосе появляются такие нотки, лучше просто сделать, что велено, и не отсвечивать. Она пришла в себя от запаха дезинфекции и лекарств. Больница. Белый потолок, белые стены, белые простыни. Капельница в руке — пластиковая трубочка, тонкая игла, заклеенная пластырем. Голова гудела — глухо, тяжело, как после самой жестокой тренировки в её жизни. В висках пульсировало, затылок ныл, мышцы ломило. Она попыталась сесть — и застонала от боли. Гермиона повернула голову. В углу палаты, на кресле, которое было слишком маленьким для его фигуры, сидел Драко. Он дремал — если это можно было назвать сном. Голова запрокинута назад, рот приоткрыт, руки разбросаны в стороны, как у человека, который упал без сил и заснул в той же позе, в какой рухнул. Одна нога вытянута, другая согнута в колене — неудобно, почти неестественно. Ворот рубашки расстёгнут, галстук ослаблен и съехал набок, на щетине — лёгкая небритость, под глазами — тени. Он выглядел уставшим. Измотанным. Почти сломленным. Чужим. И одновременно — таким родным, что у неё защемило сердце. — Драко? — позвала она. Голос сел, прозвучал чужим, хриплым — как будто она не пользовалась им несколько дней. Он открыл глаза мгновенно — как будто и не спал, а просто ждал, притворялся. Серые глаза — воспалённые, с красными прожилками вокруг зрачков, с лёгкой припухлостью век — сфокусировались на ней. И в них мелькнуло что-то. Облегчение. Страх. Радость. Злость. Отчаяние. Всё сразу, всё вместе, всё перемешалось в единый, невыносимый коктейль. — Ты как? — он встал, потянулся — хрустнули позвонки — и подошёл к койке. Сел на край, осторожно, чтобы не задеть капельницу. Взял её за руку. Его ладонь была горячей. Сухой. Пальцы — длинными, уверенными. — Как ты узнал? — шепотом спросила она. — Пэнси позвонила, — ответил он, и в его голосе прозвучало что-то, чего она не слышала раньше. Усталость? Страх? Отчаяние? — Она сказала, что ты в больнице. Что артефакт активировался. — Он замолчал, сжал её руку сильнее. — Я приехал. — Долго я была без сознания? — Почти двенадцать часов, — ответил он, и в его голосе прозвучало что-то, от чего у неё сжалось сердце. — Я думал... Он не закончил фразу. Отвернулся, сжал челюсть так, что желваки заходили под кожей. Потом снова посмотрел на неё — и в его глазах горело что-то дикое, почти неконтролируемое. — Не делай так больше, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Никогда. — Это моя работа, — ответила она так же тихо, чувствуя, как его пальцы сжимают её ладонь. — Плевать. — Он наклонился ближе, и его лицо оказалось в дюйме от её. Она чувствовала его дыхание — прерывистое, горячее, с запахом кофе. — Плевать на твою работу. Плевать на артефакты. Если ты умрёшь, Гермиона... я не знаю, что со мной будет. Не проверяй. — Драко... — Тсс. — Он прижал палец к её губам — нежно, почти благоговейно. — Не сейчас. Потом. Сейчас — просто не умирай. Ладно? Она хотела сказать что-то колкое. Спросить, имеет ли он право так говорить. Но язык не слушался. Голова болела. А в его глазах было столько боли, что ей стало страшно. — Ты останешься? — спросила она, закрывая глаза. — Я никуда не уйду, — ответил он. Эти слова упали в тишину, как камень в воду. И пошли круги. Она провалилась в сон — глубокий, без сновидений, без кошмаров, без него. Драко остался сидеть на краю койки, сжимая её руку, чувствуя, как бьётся её пульс — слабый, но ровный. Смотрел на её лицо — бледное, с синяками под глазами, с разбитой губой, с небольшим швом на затылке, спрятанным под волосами. Внутри поднималось что-то тёмное, тяжёлое, невыносимое. Гнев. Не на неё — на себя. «Ты допустил, чтобы она пошла на это задание. Ты допустил, чтобы она отправилась в Шотландию. Ты занимался делами клана, поил Поттера чашей — а она лежала здесь, без сознания». Он знал, что не сможет защитить её от всего. Но сейчас он хотел только одного — чтобы она проснулась. И чтобы больше никогда не видеть её такой — беззащитной, сломленной, почти мёртвой. — Ты дурак, Малфой, — прошептал он в пустоту. — Начинаешь чувствовать то, что чувствовать не должен и ведешь себя, как последний идиот. А теперь готов сжечь мир, только чтобы она была в безопасности. Ответа не было. Только тихое дыхание Гермионы, капельница, пикающая в такт её сердцу. Он не спал. Он охранял. Потому что больше не мог доверить её никому. Даже самой себе. Утром, когда первые лучи солнца пробились сквозь неплотно задёрнутые шторы, Гермиона открыла глаза. Драко сидел в том же кресле в углу — но не спал. Смотрел на неё. Ждал. На тумбочке стояли цветы — белые розы, свежие. И стакан с водой. И чай с бутербродами. — Доброе утро, — сказал он тихо. — Доброе, — ответила она. — Ты всё ещё здесь. — Я же обещал. — А ты умеешь держать обещания? — С тобой — да. Она хотела сказать что-то еще, но не смогла. Внутри было тепло. Спокойно. Безопасно. Впервые за долгое время она не хотела от этого убегать. Он помог ей сесть, подложил подушку. Его пальцы были осторожными, почти нежными. — Как ты? — спросил он. — Голова болит. И плечо. — Врачи говорят, сотрясение. Несколько дней покоя — и будешь как новенькая.  Она усмехнулась в ответ. — Драко. — М? — Спасибо... что пришёл. Он посмотрел на неё долгим взглядом. В серых глазах — усталость, облегчение, и что-то ещё. То, чему она боялась давать имя. — Мне нужно кое-что тебе сказать, — начал он, и его голос стал серьёзным. — О нас. О том... — Не сейчас, — перебила она, качая головой. — Пожалуйста. Не сейчас. Я ещё не готова. Он замолчал. Кивнул. — Ладно. Не сейчас. Он не рассказал ей о Гарри. Не рассказал о Чаше Забвения. Не рассказал о том, что её лучший друг проснулся сегодня в своей квартире с пустой головой и не помнит, что делал последние две недели. Всё это осталось за стенами палаты. — Отдыхай, — сказал он, поглаживая её ладонь. — Я посижу ещё немного. — А потом? — Потом поговорим. Когда ты поправишься. Она кивнула. Закрыла глаза. Его пальцы гладили её ладонь — медленно, успокаивающе. Она знала, что он что-то скрывает. Чувствовала это каждой клеткой тела. Но сейчас, в этой палате, с его рукой в своей — ей было всё равно. Потому что он был рядом. И этого пока хватало. Но за пределами больничных стен мир продолжал двигаться дальше — со своими тайнами, долгами и людьми, которые никогда не позволяли себе слабость. Пока Гермиона впервые за долгое время позволяла себе просто чувствовать, в другом конце города кто-то уже просчитывал следующий ход. В особняке Малфоя, тем временем, царила тишина. Кабинет на втором этаже пустовал. На столе лежала папка с досье на Гермиону. Рядом — пустой бокал из-под виски. И тонкий слой пыли на подлокотниках кресла — такого здесь никогда не было раньше. Марк сидел в комнате охраны, наблюдая за мониторами. Ничего не происходило. Поттер дома. Грейнджер в больнице. Малфой — там, с ней. Прошло несколько дней. Гермиона понемногу приходила в себя — голова болела всё меньше, синяки под глазами бледнели, шов на затылке затягивался. Драко был рядом каждый день — приносил цветы, книги, кофе из её любимой кофейни. Говорил мало — больше молчал, держал за руку, смотрел. Она не спрашивала про Гарри. Не знала, что её лучший друг уже вышел на работу, что он улыбается Джинни, что он строит планы на жизнь — и ни одним словом не вспоминает о той тёмной тайне, которую раскопал в архивах. Гарри Поттер забыл. Навсегда. И только Драко Малфой знал цену этому забвению.