Глава 16. Новый ритм

Жизнь — удивительная штука. Она имеет привычку возвращаться в свою колею, даже когда кажется, что всё пошло под откос. Не сразу, не быстро — но возвращается. Как вода, которая находит трещину в камне и точит, точит, пока не пробивает себе путь. Так и дни потянулись один за другим — серые, ноябрьские, с мелким дождём за окнами и запахом мокрой листвы на улицах. Лондон окутала промозглая сырость, которая забиралась под одежду, проникала в кости, заставляла людей кутаться в воротники и ускоряться на переходах. Фонари зажигались рано — уже к четырём часам вечера, когда небо становилось свинцовым и давило на плечи, напоминая, что осень в самом разгаре. Мафия работала чисто. Всегда работала чисто. Это было её главное правило, высеченное в крови и скреплённое веками: не оставлять следов. Те, кто управлял тенями, знали: один небрежный штрих — и вся картина рухнет, как карточный домик. Одна забытая бумажка, один лишний свидетель, один не тот взгляд — и империя, строившаяся поколениями, рассыплется в прах. Документы исчезли. Папки, которые Гарри собирал по крупицам — выписки из архивов, схемы, рисунки, имена, даты — всё, что хранилось в его квартире, бесследно растворилось. Люди Марка работали быстро, молча, профессионально. Они вошли в дом Поттера, когда хозяина не было — тихо, как тени, бесшумно, как призраки. Вскрыли замки, обошли сигнализации, проникли в кабинет, где Гарри хранил свои записи. Ничего не тронули, кроме папок. Ни одной лишней вещи — только то, зачем пришли. Даже те обрывки воспоминаний, которые Гарри держал в голове — и те, казалось, стёрлись, превратились в дым, рассеялись, как не было. Зелье, добавленное в его утренний кофе на следующий день после «нападения», довершило то, что начала Чаша Забвения. Небольшая доза, незаметная, почти неощутимая — но достаточная, чтобы закрепить эффект. Бумаги сожгли в камине особняка Малфоя — Драко смотрел, как они горят, и чувствовал, как внутри — там, где обычно было пусто — разрастается что-то тяжёлое, липкое, невыносимое. — Всё, хозяин, — сказал Марк, когда последний лист превратился в пепел. — Следов не осталось. — Хорошо, — ответил Драко, не оборачиваясь. — Уходи. Марк ушёл. Драко остался один. Смотрел на пепел, на тлеющие угли, и думал о том, что цена этого «чисто» — чья-то жизнь. Чья-то память. Чья-то правда, которую похоронили заживо. Файлы удалили. Архивные записи, которые Гарри поднимал, — заменили на пустые листы. Следы замели так тщательно, что даже самый дотошный следователь не нашёл бы ничего. Для всех, кто хоть что-то слышал о мафии магической Британии, это теперь были просто слухи. Городские страшилки, которые рассказывают в барах под утро, когда разум уже не различает правду и вымысел, когда кружки с элем опустели, а языки развязались. «Слышал, есть такие люди... носят знаки зверей... управляют тенями...» — «Да брось, это байки для первокурсников. Моя бабушка рассказывала такие же, чтобы я не шлялась по ночам». Никто не верил. Никто не проверял. Никто не копал. Потому что копать — опасно. Иногда — смертельно опасно. И те, кто забыл об этом правиле, больше не задавали вопросов. Гарри Поттер жил своей жизнью. Он вышел на работу через неделю после того, как пришёл в себя на диване в собственной гостиной. Голова была перевязана — бинты, которые наложил неизвестный медик, уже успели выпачкаться и немного пропитаться сукровицей. Кое-где они съехали, и под ними виднелся аккуратный шов — четыре стежка, которые скоро должны были рассосаться сами. Джинни суетилась вокруг, звонила в Мунго, требовала объяснений, но целители только разводили руками: сотрясение, лёгкая форма, швы на затылке, ничего критического. Отдых, покой, никаких физических нагрузок. Головную боль снимет зелье — выпейте, вот рецепт. Если станет хуже — приходите. — Как это случилось? — не унималась Джинни, когда они остались вдвоём. Она сидела на краю кровати, сжимая его руку, и её глаза — такие же зелёные, как у него — были полны слёз. — Гарри, кто это сделал? — Не помню, — честно ответил он. — Как это — не помнишь? — Не помню, — повторил он, и в его голосе прозвучала усталость — не физическая, душевная. — Вышел из дома, свернул в переулок... а дальше — темнота. Пустота. Ни звуков, ни запахов, ни ощущений. Джинни смотрела на него, и в её глазах читался страх — не за его здоровье, за его память. — А потом? — прошептала она. — Потом — я здесь. На диване. С бинтами на голове. — Он усмехнулся — криво, без веселья. — Может, грабители? Может, кто-то из тех, кого я посадил? У авроров много врагов, Джинни. Ты знаешь. Она знала. Но не успокоилась. Гарри сидел на диване, сжимая кружку с остывшим чаем, и чувствовал, как внутри зияет пустота. Не боль — отсутствие. Как будто из его памяти вырезали кусок, и теперь на этом месте была серая, липкая дыра, которая не затягивалась, не зарастала, не забывалась. Он помнил, как вышел из дома. Помнил, как свернул в переулок. Помнил серое небо, мокрый асфальт, лужи, в которых отражались облака. А дальше — провал. Чёрная, густая тьма, в которой не было ни звуков, ни запахов, ни ощущений. Он пытался вспоминать — снова и снова, возвращался в тот переулок, перебирал детали, цеплялся за обрывки. Ничего. — Вам повезло, — сказал целитель, когда Гарри пришёл на контрольный осмотр. Пожилой волшебник с седыми бакенбардами и усталыми глазами, который видел сотни таких же, как он — избитых, ограбленных, забывших. — Сотрясение — не шутка. Но швы хорошие. Заживёт. Память, скорее всего, вернётся. Не сразу — постепенно. — А если не вернётся? — спросил Гарри. — Тогда... — целитель помолчал, — тогда значит, так надо. Иногда мозг защищает нас от того, что мы не готовы пережить. Не мучайте себя. Живите дальше. Гарри кивнул. Вышел из кабинета, спустился по лестнице, вышел на улицу. Жил дальше. Работа помогала. Любимое дело, которому он отдал годы — ловить преступников, защищать невиновных, наводить порядок. Гарри погружался в дела с головой, и пустота внутри понемногу заполнялась привычной рутиной. Отчёты, допросы, выезды на места преступлений, бумажная волокита, которую он ненавидел, но которая отвлекала. Коллеги косились — поговаривали, что Поттер сдал, что он уже не тот, что раньше. Кто-то жалел, кто-то злорадствовал, кто-то просто пожимал плечами — мол, всякое бывает. Гарри не обращал внимания. Он делал свою работу — и делал её хорошо. Может, не так блестяще, как раньше, но всё ещё лучше многих. Иногда — редко, очень редко — ему снились сны. Не кошмары, нет. Что-то другое. Обрывки, осколки, которые невозможно было собрать в целое. Чёрные тени, скользящие по стенам. Символы, которые он не мог разглядеть — какие-то завитки, линии, силуэты. И чей-то голос — низкий, с хрипотцой, — который произносил слова на незнакомом языке. Он просыпался в поту, тяжело дыша, сердце колотилось где-то в горле. Приходил в себя — медленно, с трудом. Вспоминал, где он, кто он, что с ним. Видения тут же рассеивались, оставляя после себя только лёгкое беспокойство и тяжесть в затылке. — Просто сны, — говорил он себе, отворачиваясь к стенке. — Работа, усталость, сотрясение. Всё пройдёт. Он верил в это. Или хотел верить. Джинни не верила. Она видела, как он меняется — становится задумчивым, отстранённым, иногда — почти чужим. Как замирает посреди разговора, глядя в одну точку, и не отвечает, когда его зовут. Как просыпается ночью и идёт на кухню — пить воду, смотреть в окно, думать о том, о чём не рассказывал. Она не спрашивала. Боялась услышать правду. Или — боялась, что правды не будет. Пэнси и Блейз наконец укатили в свадебное путешествие. Мальдивы — бунгало на воде, бирюзовое море, белый песок, который не обжигал ступни, и кокосы, которые им приносили каждое утро. Пэнси писала Гермионе каждый день — короткие сообщения, полные восторга и любви. «Грейнджер, ты должна это видеть! Вода прозрачная, как слеза младенца. Блейз уже обгорел, но не признаётся. Говорит, что это загар. Загар, Карл! На носу — красный, плечи — красные, а он — «загар». «Мы кормили акул сегодня. Маленьких, безобидных. Блейз испугался. Я сделала фото. Потом покажу. Он стоял за моей спиной и дрожал, как осиновый лист. Акула была размером с мою ладонь». «Целую, скучаю. Скоро вернусь. Ты как? Драко не достаёт? Если что — звони, я прилечу и начищу ему морду. У меня твёрдый кулак». Гермиона улыбалась, читая эти сообщения. Пэнси счастлива — это было видно даже через экран, даже через тысячи километров. И это тепло грело где-то глубоко внутри, напоминая, что мир не рухнул, что жизнь продолжается, что есть в ней место и радости, и надежде. Блейз тоже иногда писал — Драко. Коротко, по делу, без лишних сантиментов. «Пэнси в восторге. Я — в шоке от счёта. Но оно того стоит. Хотя, если я увижу ещё хоть один кокос— застрелюсь». «Ты как? Грейнджер по-прежнему игнорирует? Или уже начала разговаривать?» «Держись. Всё наладится. Мы вернёмся через две недели — и устроим вечеринку. С алкоголем, женщинами и... Шучу. Только алкоголь». Драко отвечал односложно — «нормально», «да», «спасибо». Но Блейз знал: ничего не нормально. Он чувствовал это — даже когда сообщения были сухими и безликими. В них читалась усталость, тревога, что-то ещё — то, чему Блейз не мог дать имя. Он не спрашивал. Драко сам расскажет, когда будет готов. Гермиона приходила в себя медленно. Первые дни после выписки были самыми тяжёлыми. Голова болела — тупая, пульсирующая боль, которая накатывала волнами, особенно по вечерам, когда день клонился к закату и тени вытягивались длинными, липкими пальцами. Иногда — резко, как удар кинжалом, — пронзала висок, и тогда мир становился серым, расплывчатым, нереальным. Врачи сказали: сотрясение средней тяжести, нужен покой. Никаких артефактов, никаких проклятий, никакой работы. Хотя бы неделю. — Месяц, — поправила медсестра, пожилая женщина с усталыми глазами и белыми волосами, собранными в пучок. — Месяц, а лучше два. Молодые они все такие: «неделю, неделю». А потом через год с теми же жалобами возвращаются. И мы их снова лечим. И снова говорим: «Месяц». И снова — не слушают. Гермиона отмахивалась — «я быстрее восстановлюсь, не волнуйтесь». Но внутри понимала: спешить некуда. Артефакты подождут. Старый хрыч подождёт. Мир не рухнет от того, что она возьмёт паузу. Впервые за долгое время она позволила себе отдыхать. По-настоящему — не отвлекаясь на дела, не думая о работе, не прокручивая в голове списки заданий.  Драко был рядом почти всё время. Он приезжал в больницу каждый день — с утра, до того, как она просыпалась, и оставался до вечера, когда медсёстры начинали кашлять, намекая, что посетителям пора. Приносил цветы — белые розы, которые она так любила. Книги — детективы, магические, магловские, всё подряд, лишь бы она не скучала. Кофе — из той самой кофейни на Черинг-Кросс, которую она обожала, с двойным сиропом и щепоткой корицы. — Откуда ты узнал, как я люблю кофе? — спросила она однажды, когда он в очередной раз протянул ей стаканчик. — Пэнси рассказала, — ответил он. — Не всё, конечно. Но достаточно. Они разговаривали. Мало — больше молчали, смотрели друг на друга, привыкали заново. Он держал её за руку, когда ей делали уколы. Поправлял подушку, когда она пыталась сесть. Кормил с ложки — когда у неё кружилась голова, и она не могла сама поднести ложку ко рту. — Я сама, — возмущалась она, когда он в очередной раз подносил к её губам кусочек яблока. — Знаю, — спокойно отвечал он. — Но позволь мне. Она не спорила. Было в этом что-то уютное, почти домашнее — его забота, его присутствие, его пальцы, которые касались её губ, когда он вытирал крошки. Он не заводил разговоров о них. Не спрашивал, что будет дальше. Не намекал на ту ночь, которая перевернула всё. Просто был рядом. И этого, казалось, было достаточно. Но однажды — за два дня до выписки — он заговорил. Они сидели на подоконнике в её палате — широком, с мягкой обивкой, выходящем на серый лондонский двор. Дождь моросил за окном, оставляя на стекле длинные, прозрачные дорожки. Где-то внизу кричали дети — несмотря на непогоду, они играли в футбол, мокрые, счастливые, глупые. — Гермиона, — начал он, и голос его был серьёзным, почти торжественным. Она лежала головой на его коленях, закрыв глаза, и чувствовала, как он гладит её ладонь — большим пальцем, медленно, успокаивающе. — Я должен кое в чём признаться. — М? — она открыла глаза, посмотрела на него. Серые глаза — усталые, с лёгкой краснотой в уголках от недосыпа и тревоги — смотрели на неё с какой-то странной, почти испуганной нежностью. — Та ночь... — он замолчал, сжал её руку. — Я был слишком груб. Слишком настойчив. Слишком... много.  — Драко... — Нет, дай закончить. — Он поднял голову, посмотрел ей прямо в глаза. — Я привык брать. Привык, что никто не отказывает. Привык, что мои желания — закон. Но с тобой... с тобой так нельзя. Ты не вещь. Не трофей. Не очередная игрушка. И я не хочу, чтобы ты думала, что я... — Я не думаю, — перебила она, и её голос был тихим, но твёрдым. — Я знаю, какой ты. Я видела. Но я тоже... я не жалею. Он замер. Даже дышать перестал — на секунду, на две. — Ты не жалеешь? — Нет. — Она выдержала его взгляд. — Жалею только о том, что сбежала. Что вела себя как трусливая школьница, которая набедокурила и спряталась в шкаф. — Ты не трусливая, — он усмехнулся — криво, одними уголками губ. — Трусливая, — повторила она. — Но я работаю над этим.  Он хотел что-то сказать — ответить, возразить, спросить. Но она прижала палец к его губам — мягко, почти невесомо. — Не сейчас. Потом. Когда я выпишусь. Хорошо? Он кивнул. Поцеловал её пальцы — долгим, почтительным поцелуем, от которого у неё внутри всё перевернулось. И больше не возвращался к этому разговору. Выписка состоялась утром во вторник. Серое небо, мелкий дождь и холодный ветер, который пробирал до костей, забирался под воротник, заставлял съёживаться. Гермиона сидела на краю койки, сжимая в руках пакет с личными вещами — халат, тапочки, несколько книг, которые Драко принёс, — и чувствовала, как внутри — там, где метка пульсировала в такт сердцу — разливается что-то тёплое. Предвкушение. Страх. Надежда. Медсестра — та самая, пожилая, с усталыми глазами — проверила швы, одобрительно кивнула, сказала: «Заживает хорошо. Через неделю рассосутся сами. Но если будет болеть — приходите». — Спасибо, — сказала Гермиона. — Не за что, — ответила медсестра, и её сухое, профессиональное лицо смягчилось на секунду. — Берегите себя. Голову в холоде не держите. Она вышла. Гермиона осталась одна. Драко был уже внизу — она видела его джип через окно, чёрный, матовый, с каплями дождя на капоте и на стеклах. Он стоял у машины, держа зонт, и смотрел на вход — ждал. Она спустилась по лестнице — лифт был сломан, табличка на дверях гласила: «Ведутся технические работы». Каждый шаг отдавался тупой болью в затылке, но она не жаловалась. Переживёт. Он встретил её у выхода — протянул зонт, накрыл обоих, забрал пакет. — Ты мог бы подъехать ближе, — сказала она, когда он помог ей сесть в машину. — Мог, — ответил он, убирая зонт и садясь за руль. — Но тогда бы я не увидел, как ты идёшь. — Как я иду? — Красиво. — Он повернул ключ зажигания, и двигатель зарычал — мощно, по-звериному. — Даже с забинтованной головой. Она усмехнулась. Почему-то стало тепло — несмотря на промозглую погоду, несмотря на головную боль, несмотря на то, что внутри всё ещё болело. Дома её ждал Крошка. Кот сидел на подоконнике — у самого стекла, вытянутый в струну, напряжённый, как тетива лука. Жёлтые глаза сверкали из полумрака, отсвечивая жёлтым, как у совы. Он смотрел в окно — туда, где должна была появиться машина. Ждал. И чем дольше ждал, тем сильнее хвост дёргался из стороны в сторону, а кончики ушей подрагивали. Драко открыл дверь, пропуская её вперёд. Гермиона шагнула в прихожую — и тут же почувствовала, как кот бросился к её ногам. Он тёрся, мяукал, заглядывал в глаза — жалобно, требовательно, не умолкая ни на секунду. Прыгал на колени, царапался, лез в лицо. — Крошка, — она опустилась на корточки — насколько позволяла боль в затылке — и погладила его. — Я скучала. Ты меня простишь? Кот чихнул. В этот раз — скорее «ладно, чёрт с тобой, но в следующий раз не надейся». — Я скоро, — сказала она, вставая. — Только переоденусь. Кот не отходил от неё ни на шаг. Следил за каждым движением. Охранял. Драко стоял в дверях, сложив руки на груди, и смотрел на эту сцену с выражением, которое нельзя было назвать умилённым. Скорее — ревнивым. — Он тебя любит, — сказал он. — Да — ответила она, снимая куртку. — Я — больше, — ответил он, и в его голосе не было игры. — Но он был первым. Я уступаю. Она хотела сказать что-то колкое — привычное, защитное. Но Драко уже подхватил её на руки — легко, не спрашивая, игнорируя возмущённые «я сама могу ходить». — Драко! — она стукнула его кулаком в плечо. — Поставь меня! Я сама дойду! — Не поставлю, — спокойно ответил он, проходя в гостиную. — У тебя сотрясение. Врачи сказали — покой. Я обеспечиваю покой. — Это не покой, это... это... — Это забота, — закончил он, опуская её на диван. — Привыкай. Он поправил плед — тот самый, серый, вязаный, который бабушка подарила на совершеннолетие, — подоткнул края, убрал волосы с её лица — осторожно, почти невесомо. Потом выпрямился, оглядел комнату. — Завтра приеду, — сказал он. — С вкусняшками. — Он направился к выходу, на ходу застёгивая пальто. — Отдыхай. Лежи. Не вставай без необходимости. — Драко, — позвала она. Он обернулся. — Останься. Слово повисло в воздухе — лёгкое, почти неслышное, но тяжёлое, как камень, брошенный в спокойную воду. — Что? — переспросил он, не веря. — Я сказала — останься. — Она отвела взгляд, сжала пальцы на пледе. — Не хочу быть одна. Он вернулся. Медленно, как будто боялся спугнуть. Сел на край дивана — близко, но не касаясь. — Ты уверена? — Уверена. — Ты не боишься? — Боюсь, — честно ответила она. — Но не того, что ты думаешь. — А чего? — Что ты уйдёшь. И я пожалею. Он молчал. Долго. Так долго, что она уже решила — не ответит. Потом его пальцы накрыли её ладонь — тёплые, сухие, уверенные. — Я не уйду, — сказал он. — Не сегодня. Они молчали. Сначала — просто сидели, сжимая руки, не глядя друг на друга. Где-то на кухне капала вода — из крана, который Крошка научился открывать лапой. Кот сидел на подоконнике — на самом верху, куда запрыгивал только в исключительных случаях, — и сверлил Драко взглядом, полным ненависти и ревности. — Твоё животное меня ненавидит, — заметил Драко, не отрывая глаз от Гермионы. — У тебя есть потенциальный парень. И — кот. И кот, судя по всему, выигрывает. — Потенциальный? — она приподняла бровь. — Я оптимист, — ответил он, и в его голосе появились привычные, лукавые нотки. Она хотела ответить — придумать снова что-то острое, защитное. Но Драко уже снял пальто — повесил его на спинку стула, рядом со своей курткой, которая всё ещё висела здесь с того самого дня. Чёрная, кожаная, с лёгким блеском. Потом снова опустился на диван у её ног. — Ноги болят? — спросил он, беря её ступни в свои ладони. — Немного, — призналась она. — Давай. Он начал массировать — медленно, плавно, как будто делал это сотни раз. Лодыжки, икры, колени — каждое движение было расслабляющим, тёплым, почти гипнотическим. Пальцы скользили по коже, разминали уставшие мышцы, прогоняли боль. — Гермиона, — сказал он, массируя левую ногу, — я хочу извиниться за ту ночь. — Потом, — перебила она. — Нет, сейчас. — Он поднял голову, и его глаза — серые, глубокие, с каким-то странным, почти печальным светом — смотрели на неё в упор. — Я был жесток. Слишком жесток.  — Драко... — Ты заслуживаешь большего, — закончил он. — Нежности. Заботы. Времени, чтобы привыкнуть. А я... я нетерпеливый идиот. Я привык, что всё происходит сразу. По моему желанию. По моей воле. Она молчала. Внутри всё переворачивалось — страх, нежность, желание, недоверие, всё смешалось в единый, невыносимый коктейль. — Я не жалею, — сказала она наконец. Голос был тихим, но твёрдым. — Слышишь? Не жалею. Ни минуты. Ни секунды. Но... — она замолчала, подбирая слова, — Это было слишком быстро. Я не успела понять, что чувствую. А теперь... я не знаю, чего хочу. — А чего ты боишься? — спросил он. — Тебя, — честно ответила она. — Себя. Того, что это всё — неправда. Что ты просто... играешь. А я... я слишком легко попалась. Что ты проснёшься завтра и решишь, что я — очередная игрушка, с которой можно поиграть и выбросить. Он отвёл взгляд, сжал её ступню сильнее — не больно, но ощутимо. — Это не игра, — сказал он. Голос был глухим, почти чужим. — Я не играю. Не с тобой. — Он помолчал, потом добавил: — Но я понимаю твой страх. И я согласен на твои условия. — Какие условия? — Не спешить. — Он посмотрел на неё, и в его глазах была такая серьёзность, которую она видела впервые. Не холод, не расчёт, не «игру». Что-то другое. Живое. — Встречаться. Разговаривать. Гулять. Узнавать друг друга. Без... без давления. Без обязательств. Просто — быть рядом. — Ты серьёзно? — она не поверила. — Абсолютно. — Он взял её руку, поднёс к своим губам, поцеловал кончики пальцев. — Я подожду. Сколько нужно. Потому что ты стоишь того. Она хотела сказать что-то, но язык не слушался. Только тепло разливалось по телу — от его пальцев, от его губ, от его дыхания. — Драко, — прошептала она. — Что? — Если ты меня обманываешь... — Не обманываю, — сказал он. — Но если так — убей меня. Я заслужил. Они не заметили, как время ушло. Треск дров в камине, с живым пламенем, которое плясало на стенах. Шум дождя за окном — монотонный, успокаивающий. Где-то вдалеке — сигналы машин, редкие, одинокие. Они говорили о пустяках. Он рассказывал о своём детстве — о том, как ненавидел Хогвартс, потому что там его сравнивали с отцом. О том, как полюбил ресторанный бизнес — потому что там он мог быть собой, а не чьим-то наследником. О том, как однажды чуть не спалил собственную кухню, пытаясь приготовить завтрак для матери. — Ты умеешь готовить? — удивилась она. — Я умею заказывать, — поправил он. — Это совсем другое. Она смеялась — первый раз за долгое время, искренне, не сдерживаясь. — А ты? — спросил он. — Расскажи о себе. — Что ты хочешь знать? — Всё, — ответил он. — Готов слушать вечность. И она рассказывала. О родителях — зубных врачах, которые до сих пор не понимают, как их дочь попала в мир магии. О коте — который появился случайно, но стал самым верным другом. О работе — которая иногда пугала, но никогда не надоедала. О книгах — которые спасали в самые тёмные времена. Она не заметила, как уснула. Голова у него на коленях, рука обнимает его бедро, дыхание ровное, спокойное. Её лицо было безмятежным — ни страха, ни сомнений, ни той колючей защиты, которую она носила как броню. Крошка сидел на подоконнике и сверлил Драко ненавидящим взглядом, но не шипел. Только наблюдал — как страж, который готов броситься на защиту в любую секунду. Его жёлтые глаза сверкали в полумраке, хвост дёргался. Драко смотрел на неё. На бледные щёки, на тёмные ресницы, на разбитую губу, которая почти зажила, остался только маленький шрам — почти незаметный. На шов на затылке, спрятанный под волосами. На её руку, которая обнимала его бедро — доверчиво, по-детски, беззащитно. «Время поджимает, — подумал он. — Метка не ждёт. Ритуал нужно проводить. А она хочет "не спешить". Она просит времени. А у меня его нет». Он погладил её волосы — осторожно, чтобы не разбудить. Она вздохнула, улыбнулась во сне, прижалась щекой к его ноге. «Но я согласен, — решил он. — Я буду играть эту игру. Потому что...» Он не закончил мысль. Потому что внутри — там, где обычно было пусто и холодно — пульсировало что-то тёплое. Живое. Настоящее. То, чему он боялся давать имя. То, что заставляло его сердце биться чаще, когда она входила в комнату. «Потому что теперь это не игра». Он подождал ещё немного — давая ей выспаться, наслаждаясь тишиной, её присутствием, её теплом. Потом аккуратно поднял её — лёгкую, почти невесомую — и перенёс в спальню. Кот спрыгнул с подоконника, последовал за ним, сверля спину ненавидящим взглядом. Драко уложил Гермиону на кровать — на её кровать, с бельём цвета слоновой кости, с подушками, которые пахли лавандой. Накрыл одеялом, поправил край, убрал волосы с лица. Поцеловал в уголок губ — нежно, почти благоговейно. — Спокойной ночи, — прошептал он. Крошка запрыгнул на кровать — демонстративно устроился на подушке рядом с её головой, свернулся клубком и уставился на Драко одним глазом. Мол, попробуй только тронь. Драко усмехнулся, покачал головой и вышел из спальни, прикрыв за собой дверь. В гостиной было тихо. Только дождь за окном и редкие машины. Тени играли на стенах — от фонарей, от деревьев, от проезжающих мимо автомобилей. Драко снял рубашку — устало, небрежно — повесил на спинку стула, рядом со своей курткой. Подошёл к дивану — тому самому, на котором они сидели. Лёг — неудобно, слишком короткий, слишком узкий для его роста. Но так, чтобы слышать её дыхание из спальни. Тихое. Ровное. Живое. Закрыл глаза. В голове крутились мысли. О метке. О ритуале. О времени, которого оставалось всё меньше. О её улыбке. О её смехе. О том, как она сказала «останься». О том, что он впервые за долгие годы чувствовал себя не хищником, не бизнесменом, не главой клана. Просто — человеком. И это пугало больше, чем любые угрозы, чем любые враги, чем любые артефакты. Он уснул под утро — когда дождь за окном наконец стих, а Крошка, убедившись, что его хозяйка в безопасности, свернулся клубком у её ног и тоже закрыл глаза. Ночь прошла спокойно. Ни кошмаров, ни теней, ни чужих голосов. Только тишина, только тьма, только темнота, которая обнимала, как одеяло. Гермиона проснулась от того, что Крошка лизнул её в нос — мокрым, шершавым языком. — Крошка, — пробормотала она, не открывая глаз, — отстань. Кот чихнул — громко, требовательно — и царапнул её за ухом. Она открыла глаза. Спальня — её спальня, знакомая до последнего стежка на выцветших обоях. Шторы задёрнуты, но сквозь щель пробивается серый утренний свет. За окном — всё тот же дождь, всё та же сырость, всё тот же Лондон, который не спешил просыпаться. Она повернула голову. Дверь в спальню приоткрыта. В щель видно гостиную — диван, стул, куртку Драко на спинке. И его — спящего на диване, согнувшись, закинув руку за голову. Он остался. Она улыбнулась — сама не заметив как. «Идиотка, — сказала она себе. — Ты влюбляешься в него». Она не знала, правильно ли это. Не знала, чем закончится. Не знала, сможет ли доверять ему когда-нибудь по-настоящему. Но сейчас, в этот самый момент — ей было хорошо. Это было новое чувство. Хрупкое, неуверенное, почти невесомое. Как лёд на весенней луже — наступишь, и треснет. Но пока — целое. Пока — держит. Возможно, из этого могло что-то получиться. А возможно — нет. Время покажет.