Глава 17. Тихая гавань

Она лежала в кровати, глядя в потолок, и чувствовала, как внутри — там, где метка пульсировала в такт сердцу — разливается что-то тёплое. Не страх. Не тревогу. Что-то другое, чему она боялась давать имя. Спокойствие, может быть? Или надежда? Крошка лежал у её ног, свернувшись калачиком, и внимательно на неё смотрел. Рыжая шерсть блестела в тусклом утреннем свете, и в его взгляде можно было прочитать недовольство от всего происходящего. — Ещё пять минут, — прошептала она себе, закрывая глаза. Но пять минут превратились в десять, а десять — в пятнадцать. Она лежала, слушая, как дышит кот, как где-то в доме скрипят половицы, как за стенкой возится сосед — тот самый, который каждое утро слушает радио на полную громкость, а потом громко поёт под душем. «Пора, — сказала она себе. — Хватит прятаться под одеялом». Она села на кровати, потянулась — хрустнули позвонки, хрустнула шея. Голова всё ещё болела — тупая, ноющая боль, которая накатывала при резких движениях, но уже не такая сильная, как в первые дни. Швы на затылке чесались — врач сказала, это к заживлению. Гермиона накинула халат — сунула ноги в тапки и осторожно, стараясь не шуметь, вышла из спальни. Драко спал на диване. Он лежал, согнувшись, поджав ноги, потому что диван был слишком коротким для его роста. Одна рука свешивалась на пол, вторая покоилась на груди. Волосы разлохматились, на щетине — лёгкая небритость, которая делала его старше, опаснее, человечнее. Он спал, и впервые за долгое время его лицо не было непроницаемой маской. Ни холодности, ни расчёта, ни той хищной настороженности, которая обычно застывала в его глазах. Просто усталость. Просто... покой. Гермиона остановилась в дверях, прислонившись плечом к косяку, и смотрела на него. Кот выскользнул из спальни следом, сел у её ног, тоже уставился на Драко — но с выражением, которое нельзя было назвать мирным. Жёлтые глаза сверкали, хвост дёргался. — Не шипи, — прошептала она коту. — Он остался, потому что я попросила. Кот фыркнул — тихо, но обиженно — и отвернулся. Драко пошевелился — его тонкий сон уловил её присутствие, её запах, её дыхание. Веки дрогнули, он открыл глаза — резко, как будто и не спал. Серые глаза — воспалённые, с лёгкой краснотой в уголках — сфокусировались на ней. В них мелькнуло что-то — настороженность? нежность? надежда? — и тут же исчезло, сменившись привычной, чуть ленивой усмешкой. — Ты всё ещё здесь, — сказала она, и голос прозвучал глухо — то ли со сна, то ли от нахлынувших чувств. — Ты просила не уходить, — ответил он, садясь на диване и потягиваясь. Хрустнули позвонки — громко, на всю комнату. — Я сдержал обещание. — Это мило, — произнесла она коротко, не зная, что ещё сказать. Драко театрально скривился — скорчил такую рожу, будто проглотил что-то кислое. Плечи передёрнулись, брови сошлись к переносице. — Только не говори, что я стал «милым», — сказал он, и в его голосе послышалась привычная, колючая насмешка. — Я переживу всё, кроме этого. Гермиона тихо хихикнула — прижала ладонь ко рту, но смех всё равно вырвался наружу. Кот дёрнул ухом, покосился на неё с укором. Драко поднялся с дивана, потянулся ещё раз — вверх, до хруста в позвоночнике, — и начал разминать спину. Диван действительно был не самым удобным местом для сна. Слишком мягкий, слишком короткий. — У тебя спина болит? — спросила она, наблюдая, как он массирует поясницу. — Не то слово, — ответил он, морщась. — Я чувствую себя стариком. А мне ведь только тридцать. — Ой, не ной Драко. Может тебя еще пожалеть? — Утешение, в виде поцелуя не помешало бы. Я тут мучаюсь ради твоего спокойствия. — Никто тебя не просил спать на диване, — парировала она, но в голосе не было злости. — Ты просила остаться, — напомнил он, поворачиваясь к ней. — Остальное — уже мои проблемы. Он прошёл в гостиную, взял со спинки стула свою рубашку — белую, дорогую, вчерашнюю — и накинул на плечи, не застёгивая пуговицы. Полы рубашки распахнулись, открывая грудь — широкую, с лёгкими мышцами, перекатывающимися под кожей. Он выглядел... почти домашним. Небрежным, даже когда просто застёгивал манжеты. — Ну что же, мисс Грейнджер, — сказал он, пряча улыбку, — время завтракать. — Я не голодна, — ответила она привычно. — Я и не спрашивал, — отрезал он, и в его голосе появились те самые властные нотки, от которых у неё внутри всё переворачивалось. — Садись и не рыпайся. Гермиона хотела возмутиться — из принципа, из привычки, из того, что не любила, когда ей приказывали. Но не стала. Вместо этого — села на диван, поджав под себя ноги, и принялась наблюдать. Драко подошёл к ней. Остановился в шаге, заглянул в глаза — внимательно, изучающе, как будто искал что-то, что мог упустить. — Как ты себя чувствуешь? — спросил он, и в голосе исчезла вся насмешка, осталась только забота. — Немного паршиво, — честно ответила она. — Но жить буду. — Хорошо, — кивнул он, и его плечи чуть опустились — напряжение, которого она не замечала, отпустило. — Это главное. Он развернулся и прошёл на кухню. Крошка, сидевший у ног Гермионы, проводил его недовольным взглядом — шерсть на загривке стояла дыбом, но кот сдержался и не зашипел. Только дёрнул хвостом и отвернулся, демонстративно показывая, что ему плевать. Гермиона поднялась следом, прошла на кухню, уселась на табурет — высокий, деревянный, который она купила на блошином рынке и сама перекрашивала в зелёный. Кот запрыгнул к ней на колени, свернулся клубком и уставился на Драко немигающим взглядом — как часовой на посту. Драко хозяйничал на её кухне так, будто делал это всю жизнь. Достал турку из верхнего шкафа. Насыпал кофе — пару ложек, на глаз, — добавил кардамон, корицу. Залил водой, поставил на медленный огонь. Достал чайник — обычный, электрический, магловский, — налил воды, включил. Пока вода грелась, открыл холодильник, осмотрел содержимое, скривился — видимо, не нашёл ничего подходящего. — Нужно купить продукты, — сказал он, закрывая дверцу. — У тебя в холодильнике только кошачий корм и полбанки оливок. — Я недавно вернулась из больницы, — огрызнулась она. — Мог бы и сам догадаться. — Я и догадался, — ответил он, не оборачиваясь. — Поэтому заказал доставку. Звякнул телефон — подтверждение заказа. Драко бегло просмотрел экран, кивнул, убрал в карман. Кофе закипел, турка поднялась — Драко вовремя её снял, налил напиток в чашку. Гермионе заварил чай — мятный, тот самый, что стоял в жестяной банке на полке. Поставил чашку перед ней. — Кофе тебе пока нельзя, — сказал он, перехватив её взгляд, тоскливо устремлённый на его чашку. — Врачи сказали — никакой кофеиновой нагрузки. — Ты теперь мой врач? — Я теперь твоя совесть, — поправил он, садясь напротив. — Пей чай. Он полезный. Она отпила — мятный, тёплый, с мёдом и лимоном. Вкусно. И почему он знает, какой именно она любит чай? Они сидели молча. Каждый — со своим напитком, каждый — в своих мыслях. Драко сделал глоток кофе, поморщился. — Этот кофе паршивый, — сказал он, разглядывая чашку с таким выражением, будто она его лично оскорбила. — Нужно будет купить тебе сорт получше. — Я не жалуюсь, — ответила она. — А я жалуюсь, — парировал он. — Мне приходится пить это пойло, когда я у тебя. — Никто не просит тебя пить кофе у меня. — Ты такая гостеприимная. — Он отставил чашку, откинулся на спинку стула.  Она усмехнулась — коротко, беззлобно. Кот чихнул — то ли от одобрения, то ли наоборот. Тишина вернулась. Плотная, густая, почти осязаемая. За окном — шум машин, редких в такое раннее утро. И чьи-то шаги на лестнице — сосед сверху, который всегда уходил на работу в половине восьмого. Гермиона смотрела в окно, на серое небо, на мокрые крыши домов. Драко смотрел на неё. Крошка теперь сидел у её ног, свернувшись клубком, и сверлил Драко немигающим взглядом — жёлтые глаза, узкие зрачки, опасное спокойствие. Охранял. Ждал. Звонок в дверь разорвал тишину — требовательно, громко. Крошка спрыгнул с колен и бросился в прихожую, выгнул спину, зашипел — на всякий случай. Драко открыл дверь. Курьер — молодой парень в синей униформе — протянул пакет, перекинулся парой фраз («распишитесь, пожалуйста», «спасибо»), и исчез. — Завтрак подан, — объявил Драко, входя на кухню с пакетом. Гермиона приподнялась на табурете, заглядывая через его плечо. Пахло выпечкой, кленовым сиропом и ещё чем-то фруктовым — сладким, уютным, почти неприличным для такого серого утра. Драко ловко разложил завтрак на столе, освобождая контейнеры. Панкейки — высокие, пышные, с румяной корочкой. Кленовый сироп — в маленькой стеклянной бутылочке, с этикеткой на итальянском. Свежие ягоды — клубника, черника, малина, — уложенные в отдельные лотки. Зелёный смузи — в высоком стакане, через соломинку. — Ты серьёзно? — спросила она, глядя на это изобилие. — Я же сказал — вкусняшки, — ответил он, пододвигая к ней тарелку. — Ешь. Она взяла панкейк — горячий, тающий во рту. Полила сиропом, добавила ягод. Вкусно. До неприличия вкусно. — Откуда ты узнал, что я люблю панкейки? — спросила она, жуя. — Потому что ты, — он ткнул в неё пальцем, — Жуткая сладкоежка. В прошлый раз от десерта, ты мурчала не хуже своего рыжего дружка, поглощая всё с невероятной скоростью. Я подумал, что это, — теперь он обвел пальцами блюдо, — Ничем не хуже. — Ты всё за мной подмечаешь? — Привычка, — пожал плечами Драко. — Я бизнесмен. Мы подмечаем детали. — И что ещё ты обо мне подметил? — Что ты пьёшь чай с мёдом, а не с сахаром. Что ты недолюбливаешь бананы. Что ты поправляешь волосы, когда волнуешься, — левой рукой, не правой. Что ты спишь на правом боку, свернувшись калачиком. Что ты... — Хватит, — перебила она, чувствуя, как щёки заливает румянцем. — Я поняла. Ты внимательный. — Я дотошный, — поправил он, откусывая панкейк. — Есть разница. Завтрак прошёл в тишине. Не той, напряжённой, которая давит на плечи и заставляет искать слова. А той, домашней, уютной — когда не нужно ничего говорить, чтобы чувствовать себя комфортно. Просто есть. Просто быть рядом. Просто знать, что ты не один. Крошка сидел под столом, положив голову на лапы, и сверлил Драко взглядом — но уже не таким агрессивным. Скорее — настороженным. Оценивающим. «Посмотрим, — читалось в его жёлтых глазах. — Посмотрим, что из тебя выйдет». Гермиона быстро разделялась с завтраком — панкейки исчезли, смузи опустел, ягод почти не осталось. Драко съел меньше — пару штук, запил кофе, который так и не стал вкуснее. Он убрал со стола — собрал контейнеры, выбросил в мусор, сполоснул чашки. Гермиона наблюдала за ним — как он двигается, как ловко орудует губкой, как закатывает рукава по локоть, открывая предплечья и татуировку. Дракон, кусающий свой хвост, блестел на влажной коже. — Мне нужно идти, — сказал он, вытирая руки. — Дела. Она кивнула — не удерживала, не спрашивала, какие. Знала: не расскажет. — Позже заеду, — добавил он, накидывая пальто. — Пусть Крошка не скучает. Кот фыркнул. Драко усмехнулся. Он остановился в дверях, обернулся. Посмотрел на неё — долгим, внимательным взглядом. — Не скучай, Гермиона, — сказал он. — Я скоро вернусь. И вышел. Дверь закрылась. Щёлкнул замок. Крошка запрыгнул на подоконник, проводил машину взглядом — чёрный джип, что стоял у подъезда, сорвался с места и исчез за поворотом. Гермиона осталась одна. Она подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу. Серое небо, мокрый асфальт, редкие прохожие. «Что ты делаешь со мной, Малфой?» — подумала она. — «И почему мне уже не так страшно?» Она не знала ответа. Но знала, что хочет его снова увидеть. И это пугало больше, чем любые вопросы. А сам Драко в это время уже ехал через мокрый Лондон, оставляя её квартиру всё дальше позади. Тёплый запах её духов всё ещё держался на воротнике пальто, а мысли о ней раздражали сильнее, чем предстоящее собрание. Потому что через несколько минут ему снова предстояло стать не тем мужчиной, который держал Гермиону за руку, а тем, кого возможно боялся весь магический Лондон. Собрание глав кланов. Зал Присяги встретил Драко привычной тишиной — той, которая давила на плечи, заставляла держать спину прямой, не отводить взгляд. Колонны, статуи, мозаичный пол, чёрный трон в конце. Семь кресел, расставленных полукругом перед троном. В семи креслах — семь теней. Главы кланов магической Британии. Справа от трона — Август Роквуд, глава клана Воронов. Старый, седой, с лицом, изрезанным морщинами, как старая карта. Его татуировка — ворон с расправленными крыльями — выглядывала из-под ворота мантии. Он сидел, сцепив пальцы в замок, и смотрел на Драко с ледяным спокойствием. Слева — Себастьян Флит, глава клана Волков. Плотный, кряжистый, с мощной шеей и татуировкой в виде волка, разрывающего цепь. Он покусывал незажжённую сигару — нервно, нетерпеливо. Дальше — Элеонора Блэквуд, глава клана Змей. Единственная женщина среди них. Высокая, худая, с идеальной осанкой и ледяными голубыми глазами. Татуировка — змея, кусающая свой хвост — обвивала её шею, как ожерелье. Она молчала, но её взгляд говорил за неё. И другие. Семь глав. Семь семей. Семь символов. Драко стоял перед ними, заложив руки за спину, и смотрел сверху вниз. Он не сел на трон — не имел права, пока метка не на нём. Но стоял так, будто трон уже принадлежал ему. — Я собрал вас, — начал он, и голос его разнёсся по залу, ударился о стены, вернулся эхом, — чтобы обсудить положение дел. — Положение дел? — усмехнулся Август Роквуд, глава Воронов. — Ты хотел сказать — чтобы доложить о том, что твоя девчонка чуть не погибла? Драко медленно перевёл взгляд на старика. Тот не опустил глаз. Смелый. Или глупый. Или слишком старый, чтобы бояться. — Она жива, — спокойно ответил Драко. — Это главное. — Главное? — переспросил Себастьян Флит, выплюнув сигару. — Она носитель метки, Малфой! Если она умрёт — метка исчезнет. И не известно когда проявит себя снова. Кланы не могут быть без господина. Ты понимаешь, что это значит? Мы потеряем всё, что строили веками! Уже начинает рушиться все, что строилось веками! — Я понимаю, — отрезал Драко, и в его голосе появились стальные нотки. — Лучше, чем кто-либо. Поэтому я не спускаю с неё глаз. Поэтому я рядом с ней каждый день. Поэтому она жива. — А Поттер? — подала голос Элеонора Блэквуд. — Ты обещал, что он будет нейтрализован. А он до сих пор ходит по земле и дышит. — Он нейтрализован, — холодно ответил Драко. — Он ничего не помнит. Ни о кланах, ни о метке, ни о вас. Он — пустое место. И останется им до конца жизни. Главы переглянулись. Некоторые кивнули — одобрительно, нехотя. Другие промолчали. — Это ещё не всё, — сказал Август Роквуд, понижая голос. — Тени активизировались. Те, кто прятался в темноте, вышли на свет. Вражеские кланы. — Знаю, — кивнул Драко. — И ты не считаешь нужным предупредить нас? — вспылил Себастьян Флит. — Мы имеем право знать! — Вы имеете право знать то, что я решу вам рассказать, — спокойно ответил Драко. — А пока — знайте: ситуация под контролем. — Под контролем? — усмехнулась Элеонора. — Эта девчонка пострадала, и это риск огромный для всех нас, Поттер — жив, а враги активизировались. Где тут контроль? Драко медленно перевёл взгляд на неё. Улыбнулся — той улыбкой, которая не предвещала ничего хорошего. Холодной, хищной, опасной. — Я сказал — под контролем, — повторил он. — Значит — под контролем. Вопросы? Вопросов не было. Главы поднялись, поклонились — кто с уважением, кто со страхом, кто с ненавистью — и разошлись. Зал опустел. Только тишина и тени на стенах. Драко остался один. Он подошёл к трону, провёл пальцами по холодному камню. Пустой трон, пронзённый молнией, — символ власти, которая ждала его. — Скоро, — прошептал он. — Скоро. А в особняке Малфоя, в кабинете на втором этаже, царила тишина. Такая же, как в Зале Присяги, — плотная, густая, почти осязаемая. Никого. Только тени от камина, которые плясали на стенах, отбрасывая причудливые силуэты. И человек. Он стоял перед рабочим столом Драко — высокий, худой, одетый в длинную чёрную мантию, которая скрывала фигуру, не оставляя силуэта. Лица не разглядеть — капюшон натянут низко, скрывая глаза, нос, губы. Только руки. Белые, длинные, холёные — пальцы пианиста, хирурга, убийцы. Он медленно проводил пальцем по папкам, что лежали на столе. Досье на Гермиону Грейнджер.  Палец остановился на папке с фотографией Гермионы — той самой, где она смеётся, запрокинув голову, после тренировки. И человек улыбнулся. Улыбка была тонкой, едва заметной — только уголки губ дрогнули. Но в этой улыбке читалось всё: предвкушение, холод, жестокость. И что-то ещё — то, чему нельзя дать имя. «Ты думаешь, что всё под контролем, Малфой? — подумал он, водя пальцем по фотографии. — Ты думаешь, что она — твой путь к власти. А она — твоя слабость. И я это использую». Он убрал руку. Развернулся. Вышел из кабинета — бесшумно, как призрак. Растворился в тени коридора, оставив после себя только лёгкий запах — полынь и что-то горькое, почти неуловимое. Тени сгущались. Буря приближалась.