Глава 19. Эгоист

Драко почти не спал в ту ночь. Особняк встретил его привычной тишиной — той, которая давила на плечи, напоминала о пустоте, заполняла комнаты тяжестью одиночества. Кабинет на втором этаже, кожаное кресло, в котором он провёл бесчисленные часы, бокал с виски, который давно опустел — остался только полупрозрачный след на донышке и горьковатый аромат выдержанного сорокалетнего виски, который он открыл специально, потому что дешёвое пить не хотелось. А может, и дешёвое не помогло бы. На столе лежала её фотография. Эту его люди сделали незадолго до того неприятного происшествия с артефактом. Ничего особенного, на ней Гермиона выходила из книжного магазина, держа в руках небольшую вязку книг. Он смотрел на неё и не узнавал себя. — Когда это случилось? — спросил он у пустоты. Пустота не ответила. Он перебирал в памяти дни, недели, часы — пытался найти ту точку, ту секунду, тот самый момент, когда черта, которую он так старательно начертил между «нужно» и «хочу», стёрлась, исчезла, превратилась в пыль. Когда он перестал видеть в ней только сосуд для метки — и начал видеть её. Не метку. Не проблему. Не инструмент. Её. Он не заметил этого момента. Не зафиксировал. Не поставил галочку в своём бесконечном списке «контроль и управление». Он просто однажды поймал себя на мысли, что ждёт её сообщения с тем же нетерпением, с каким ждал когда-то первого ритуала. Что его сердце бьётся чаще, когда она входит в комнату. Что он улыбается, когда она смеётся — даже если шутка не смешная. «Симпатия, — подумал он, отставляя пустой бокал. — Какое дурацкое слово. Слишком слабое, слишком невесомое для того, что происходит внутри. Оно не вмещает и десятой доли. Не объясняет, почему я здесь, в этой пустой комнате, не сплю и пялюсь на её фотографию». Он крутил это слово на языке, пробовал на вкус — как пробуют вино, которое не хотят пить, потому что боятся, что понравится. Симпатия. Влечение. Интерес. Привязанность. Может, уже любовь? Но он боялся даже думать об этом. Слишком громко. Слишком страшно. Слишком... окончательно. Он встал, прошёлся по кабинету. Ноги ступали бесшумно по толстому персидскому ковру — тёмно-бордовому, с золотыми нитями. Он ненавидел этот ковер. Он пах старым табаком и чужими секретами. Но менять было некогда — как всегда, некогда. Подошёл к окну. Ночной Лондон сверкал внизу — тысячами огней, тысячами жизней, которые текли своим чередом, не подозревая, что в одном из этих зданий, в одной из этих квартир, спит женщина, которая перевернула его мир. Сама того не зная. Сама того не желая. Просто существуя. Он смотрел на огни и думал. Вот там, где река делает изгиб, — её район. Вон тот дом, с зелёной крышей. Третий этаж, окно с цветами на подоконнике. Она сказала, что герань — неприхотливая, прощает, когда забываешь полить. Как она сама — неприхотливая? Нет. Она требовательная. К себе. К миру. К нему. Но почему-то он не возражал. Почему-то это не раздражало, как раньше. Почему-то он хотел соответствовать. «Я не собирался переходить эти границы, — думал он, глядя на своё отражение в тёмном стекле — бледное, с резкими чертами, с серыми глазами, которые видели слишком много. — Я планировал всё: знакомство, сближение, согласие. Игра по правилам. Чистая операция. Никаких чувств, только расчёт. Но я переступил. И даже не заметил». Он вспоминал их первую встречу в коридоре министерства — её растрёпанные волосы, стопку отчётов в руках и мат, который она выпалила, даже не подумав фильтровать. «Начальник-мудак». Она не узнала его тогда — зелье стёрло лица. Но он узнал её. Сразу. По глазам, по голосу, по тому, как она дышала — испуганно, но дерзко. Тогда он подумал: «Смешная». А теперь? Теперь он думал: «Моя». Слово выскочило из подсознания — не спросившись, не попросив разрешения. Оно повисло в воздухе, тяжёлое, как камень, брошенный в спокойную воду. Пошли круги. Они расходились, захватывая всё новые и новые мысли, чувства, воспоминания. — Моя, — прошептал он вслух, пробуя на вкус. Хрипло, почти беззвучно. И понял, что говорит не о метке. О ней. Он вернулся в кресло. Налил ещё виски — на этот раз щедро, почти до краёв. Сделал глоток. Жидкость обожгла горло, разлилась теплом по груди, но не отрезвила — только добавила тумана. Мысли путались — холодный расчёт и горячее желание, цинизм и нежность, страх и надежда. Всё перемешалось в единый, невыносимый коктейль, от которого кружилась голова сильнее, чем от алкоголя. Стоит ли всё это продолжать? Он гнал этот вопрос, но он возвращался — снова и снова, как прилив, который не остановить. Стоит ли врать дальше? Стоит ли играть роль, когда внутри уже всё горит? Стоит ли надеяться на «добровольное согласие», основанное на лжи? Возможно, лучше вернуть ей воспоминания. Мысль пришла неожиданно — и ударила под дых, как удар ногой в живот. Открыть правду. Рассказать о той ночи в Зале Присяги, о метке, о ритуале. О том, почему он вообще появился в её жизни. О том, что он сделал с её памятью. О том, что её лучший друг теперь не помнит ничего — и это его рук дело. Уверен — узнай она сейчас, кто он на самом деле и что он натворил, боль будет не такой острой, когда правда откроется позже. Узнай она сейчас — сможет принять решение сама. Без манипуляций, без игры, без недоговорок. Она умная. Она поймёт. Возможно, даже согласится отдать метку добровольно. Согласится на эту авантюру. Просто — отдать. Потому что она — хорошая. Слишком хорошая для этого мира. Потому что она не захочет, чтобы кто-то страдал из-за неё. Он почти поверил в это. Почти. Но правда была в другом — он боялся. Не её реакции. Не скандала. Не угроз. Себя. Потому что знал: если она узнает правду сейчас, она уйдёт. Не из-за метки даже — из-за лжи. Из-за того, что он с самого начала играл роль «влюблённого», когда на самом деле был охотником. Из-за того, что он манипулировал ей, использовал её лучшую подругу, притворялся тем, кем не был. Она не простит. Она — принципиальная. Железная. Она прощает ошибки, но не предательство. А он с самого начала — предатель. Может, не в её глазах — пока. Но в своих — точно. — Чёртов эгоист, — сказал он себе, проводя рукой по лицу. Пальцы дрожали — от усталости, от напряжения, от виски. — Не привык отдавать своё. Не привык терять. А её ты уже считаешь своей, да? Не только из-за метки. Давно уже не только из-за неё. Он не ответил. Потому что ответ был очевиден. Он уснул под утро. Без снов, без кошмаров — просто провалился в чёрную, вязкую тьму, которая не давала отдыха, но хотя бы отключала голову. Спина затекла, шея затекла, голова гудела — от виски, от мыслей, от всего, что он накрутил за ночь. Проснулся от того, что телефон завибрировал — настойчиво, требовательно, как будто его тряс за плечо кто-то нетерпеливый. Сообщение от Блейза: «Ты как? Жив? Долго не отвечаешь. Пэнси волнуется. А если Пэнси волнуется — волнуюсь я. А если я волнуюсь — это проблемы. Отвечай, ёбаный ты рот». «Жив, — ответил он, отсылая сообщение. — Наберу позже. Не дёргай.» Посмотрел на время — половина девятого. Солнце уже поднялось, но сквозь плотные шторы пробивался только тусклый, сероватый свет. День обещал быть таким же, как вчера — промозглым, дождливым, лондонским. Гермиона, наверное, уже проснулась. Или ещё нет. Ей нужен отдых. Врачи сказали — покой, минимум нагрузок. Не будить. Он открыл диалог с ней, долго смотрел на экран, перечитывал их последние сообщения. «Спасибо... что пришёл». «Не за что». Она была там, вчера вечером. На диване, в его объятиях. Её голова у него на плече, её рука под его футболкой, её дыхание — ровное, спокойное, тёплое. И он сдерживался. Честно сдерживался. Но сколько ещё? Он написал коротко, сухо, деловито — как человек, который очень занят и не может тратить время на лирику: «Сегодня не получится прийти. Дела. Не скучай». Отправил. Убрал телефон в карман. Встал — спина затекла окончательно, хрустнула, когда он потянулся. Принял душ — ледяной, почти обжигающий, чтобы прийти в себя, прогнать остатки сна и вчерашнего виски. Стоял под холодной водой, пока кожа не покрылась мурашками, а зубы не начали стучать. Потом — одежда. Чёрный костюм, идеально отглаженный. Белая рубашка — свежая, пахнущая лавандой. Застегнул пуговицы до самого верха — да, даже верхнюю, хотя обычно оставлял расстёгнутой. Сегодня не хотелось лишних взглядов. Волосы зачесал назад, сбрил щетину — коротко, почти под ноль. Посмотрел в зеркало. На него смотрел Драко Малфой — владелец ресторанов, наследник древнего рода, глава клана Драконов. Тот, кто управлял тенями. Тот, кто никогда не сомневался в своих решениях. Тот, кто держал мир магической преступности в кулаке. Но внутри — внутри всё дрожало. Он поехал к Нотту. Особняк Теодора Нотта находился на окраине Лондона — там, где магические дома соседствовали с заброшенными строениями, а улицы пустели после заката. Высокий забор, увитый колючей проволокой. Магическая защита, которую не пробить обычным сканированием — столько слоёв, что даже самый опытный взломщик сдался бы на полпути. И тишина — такая плотная, такая давящая, что она, казалось, имела вес, давила на плечи, на затылок, на закрытые глаза. Драко вошёл без стука — он здесь был своим. Охранники у входа узнали его, расступились, опустили головы. Хозяин, мол, ждёт. Нотт сидел в своём кабинете, заваленном древними фолиантами, пергаментами, схемами, картами. Стол был огромным — дубовым, резным, с гербом рода Ноттов, который выглядывал из-под стопки книг. Он выглядел так же, как всегда — бледный, с острыми чертами лица и тёмными глазами, которые смотрели на мир с холодным любопытством учёного, которому плевать на эмоции. Волосы зачёсаны назад. — Малфой, — кивнул он, не поднимая головы. — Ждал тебя раньше. Я думал, ты придёшь вчера. Или позавчера. Или когда вообще. — Был занят, — ответил Драко, садясь напротив, в кресло, которое стояло здесь специально для него — чёрное, кожаное, с высокими подлокотниками. — Есть новости? — Есть. — Нотт отложил пергамент, потёр переносицу — жест усталости, который он редко себе позволял. — Но не те, которые ты хочешь услышать. Честно говоря, они тебе не понравятся. — Говори. — Я перерыл всё, что мог. — Нотт кивнул на стопку фолиантов, которые громоздились на полу, на стульях, на подоконнике. — Фолианты, архивы, старые записи, даже те, что на древней латыни и арамейском. Есть только один способ передачи метки. — Он посмотрел на Драко в упор, и в его тёмных глазах не было торжества — только констатация факта. — Тот, который мы уже знаем. Ритуал магического бракосочетания. Добровольное согласие. Свободная воля. Без этого — никак. Даже не надейся. — Никаких других вариантов? — Никаких. — Нотт развёл руками. — Я проверил по трём разным источникам, из разных эпох, от разных авторов. У всех одно и то же. Либо она соглашается на брак и добровольно передаёт метку, либо вы оба умираете. Третьего не дано. Не ищи. Драко молчал. Сжал челюсть так, что желваки заходили под кожей — белые, тугие, как стальные пружины. — Но есть кое-что ещё, — добавил Нотт, понижая голос. — И это, пожалуй, важнее. Тени активизировались. Я не знаю, кто это, но они копают. И копают глубоко. Очень глубоко. — Вражеские кланы? — спросил Драко, и его голос стал тише, опаснее. — Возможно. — Нотт замолчал, потом добавил: — Или свои. Те, кому не нравится, как ты управляешь процессом. Те, кто хотят, чтобы метка не передалась. Те, кто боятся, что с ней ты станешь слишком сильным. Драко поднял голову. В его серых глазах полыхнул холодный, липкий огонь — тот самый, перед которым отступали главы кланов, перед которым замирали враги, перед которым дрожали свои. — Разберись, — сказал он, и это было не просьбой — приказом. — Уже разбираюсь, — ответил Нотт. — Но времени нужно больше. Следы запутанные, а те, кто их оставляет, знают, что делают. Они не любители. — Времени у нас нет, — отрезал Драко, вставая. — Действуй. Быстрее. Он вышел из кабинета, хлопнув дверью так, что стёкла в книжных шкафах задребезжали. Он решил действовать — но осторожно. По дороге к катакомбам заехал в цветочный магазин. Тот самый, где всегда покупал белые розы — для неё. Маленький, уютный, с витриной, уставленной самыми разными букетами, и продавщицей, которая узнавала его с первого взгляда. — Как обычно, мистер Малфой? — спросила женщина за прилавком — пожилая, с седыми волосами, собранными в пучок, и добрыми глазами. — Да, — кивнул он. — Только записку добавьте. Он написал на маленькой карточке: «Сегодня я не с тобой, но думаю о тебе. Каждую минуту. Каждую секунду. Д.» Он хотел добавить что-то ещё — «скучаю», «приеду завтра», «береги себя», — но передумал. Не время. Не сейчас. Слишком много — спугнёт. — Отправьте с курьером, — сказал он, протягивая карточку и расплачиваясь. — Будет сделано, — ответила продавщица, и в её глазах мелькнула лёгкая, едва заметная улыбка. Он вышел, сел в машину, откинулся на спинку сиденья. Гермиона получит цветы через час. Улыбнётся. Поставит в вазу. Потом, может быть, напишет «спасибо». А может, и нет. Он не знал. Но знал, что ему важно, чтобы она их получила. Чтобы знала — он думает о ней. Даже когда занят. Даже когда далеко. Даже когда его мир — тьма, кровь и запрещённые зелья. Катакомбы встречали его холодом и сыростью. Они находились глубоко под Лондоном — там, где магия смешивалась с бетоном и вековой пылью, где воздух был спёртым, тяжелым, пропитанным запахами алхимии и смерти. Вход был замаскирован под старую насосную станцию — ржавые трубы, облупившаяся краска, табличка «Опасно. Не входить». Ни один магл не догадался бы, что за этой неприглядной дверью скрывается целое производство. Внизу пахло химией, магией и страхом. Лаборатории занимали несколько этажей — комнаты, соединённые узкими коридорами, с низкими потолками и тусклыми световыми панелями, которые мерцали, когда магия давала сбой. Слышалось шипение котлов, звон колб, тихие голоса алхимиков, которые спорили о формулах и дозировках. В одних лабораториях варили зелья — эфир, зелья забвения, спиритум, империум. В других — разрабатывали новые формулы, тестировали, смешивали, записывали результаты. В третьих — тестировали на живых. Драко не любил бывать здесь. Не любил смотреть на лица подопытных — пустые, потерянные, с глазами, которые ничего не выражали.  Сегодня ему нужно было отвлечься. Забыться в работе. Перестать думать о ней. — Прогресс? — спросил он у главного алхимика — тощего мужчины в очках с толстыми стёклами и вечно взволнованным лицом. Он всегда был взволнован — даже когда всё шло по плану. Это была его натура, его проклятие, его талант. — Новое зелье, хозяин, — залепетал тот, протягивая Драко колбу с мутной голубоватой жидкостью, которая пузырилась странными, нездоровыми пузырьками. — Мы назвали его «Флокс». Вызывает эйфорию, зависимость с первого применения. Первые тесты показали многообещающие результаты. Подопытные... — Не надо про подопытных, — перебил Драко, беря колбу и разглядывая жидкость на свет. Она переливалась, как живая, как северное сияние в миниатюре, как что-то опасное и красивое одновременно. — Меня волнует результат. — Результат превосходный, хозяин, — алхимик закивал, засуетился. — Зависимость формируется после первого же применения. Эйфория длится до шести часов. Побочные эффекты минимальны — головные боли, бессонница, лёгкая паранойя. Ничего, с чем нельзя справиться. — Увеличьте дозу, — сказал Драко, возвращая колбу. — И ускорьте тесты. Мы должны запустить производство через месяц. Ни днём позже. — Но, хозяин, побочные эффекты... — алхимик побледнел, очки съехали на нос. — Я сказал — ускорьте, — отрезал Драко. — Я плачу вам за результат. Не за оправдания. Он развернулся и пошёл дальше — по коридорам, мимо лабораторий, мимо клеток с подопытными, которые даже не поднимали голов, когда он проходил мимо. Люди в серых халатах кланялись, расступались перед ним, шептали: «хозяин», «здравствуйте, хозяин», «всё готово, хозяин». Работа. Только работа. Она поможет забыть. Но не помогала. Каждый шаг отдавался в висках пульсирующей болью. Каждый звук — шипение котлов, звон колб, тихие стоны из комнат для тестирования — напоминал о том, где он и кто он. И о том, что она не должна узнать. Никогда. Он провёл в катакомбах несколько часов — проверял партии готовых зелий, подписывал отчёты, ругался с алхимиками, требовал ускорить темпы. Потом поехал на склад — ещё один объект, ещё один уровень контроля. Потом — встреча с поставщиками сырья для «Флокса». День тянулся бесконечно, как будто время застыло. А в это время Гермиона сгорала со скуки. Дома было тихо — слишком тихо для среды, слишком тихо для Лондона, слишком тихо для неё, привыкшей к постоянной активности, к бесконечным заданиям, к тому, что голова занята работой, а не мыслями о мужчине. Крошка спал на подоконнике, свернувшись калачиком, иногда дёргал лапой во сне — наверное, ловил мышей. Или снилось что-то другое — не мыши, а та самая вяленая палочка, которую Драко кинул ему вчера. Кот был продажным. Она знала это. И любила — несмотря ни на что. Телевизор работал на минимальной громкости — какое-то ток-шоу, где люди кричали друг на друга, перебивались, не слушали, доказывали свою правоту с пеной у рта. Она выключила. Надоело. Книги не лезли — она перечитала первые страницы трёх детективов, но ни один не захватил. Слишком скучные, слишком предсказуемые, слишком оторванные от жизни. Голова всё ещё болела — тупо, ноюще, особенно когда она напрягала зрение, когда пыталась сосредоточиться на чём-то дольше пяти минут. Врачи сказали: отдых, покой, никаких нагрузок. Но отдыхать так долго — это пытка. Настоящая, изощрённая пытка для того, кто привык всё время что-то делать, решать, анализировать. «Вот бы Пэнси была здесь, — подумала она. — Вместе было бы веселее. Можно было бы поболтать, посмотреть какой-нибудь дурацкий фильм, посплетничать о мужчинах». Но Пэнси была на Мальдивах — загорала, пила коктейли, купалась в бирюзовой воде, наслаждалась медовым месяцем.Гермиона радовалась за подругу и скучала. Очень, очень сильно. Драко написал утром — коротко, сухо, деловито: «Сегодня не получится прийти. Дела. Не скучай». Она ответила: «Хорошо. Удачи». И полдня ловила себя на мысли, что проверяет телефон каждые пять минут — дёргает, как наркоман дозу. А вдруг напишет ещё? А вдруг передумает? А вдруг всё-таки приедет, как в прошлый раз, когда сказал, что занят, а потом стоял под окнами с кофе в руках? «Ты ведёшь себя как подросток, — одёрнула она себя, откладывая телефон. — У него работа. У него бизнес. Он не может всё время сидеть с тобой. У него есть свои дела, свои обязательства, свой мир». Но внутри, там, где метка пульсировала в такт сердцу, было обидно. Глупо. По-детски. Она уже собралась вздремнуть — всё равно делать нечего, — когда в дверь позвонили. Гарри. Он стоял на пороге — в джинсах, свитере, в старой куртке. В руках — пакет из кондитерской, той самой, что находилась на Черинг-Кросс и пекла лучшие эклеры в Лондоне. Выглядел он лучше, чем в прошлый раз — бледность ушла, синяки под глазами уменьшились, даже волосы были аккуратно причёсаны, а не торчали в разные стороны, как антенны. Он улыбался — той улыбкой, которая всегда делала его похожим на того мальчика, который не боялся летать на метле. — Привет, — сказал он. — Не ждала? — Привет, — ответила она, отступая, чтобы пропустить его. — Заходи. Только аккуратно. Крошка вчера наблевал на ковёр, я не успела почистить. — Ты всё так же заботишься о порядке, — усмехнулся он, стягивая кроссовки и ставя их на резиновый коврик. — Проходи давай, — она легонько толкнула его в плечо. Они обнялись — крепко, по-дружески, с той теплотой, которая остаётся между людьми, прошедшими через огонь и воду, потери, через всё, что должно было их разлучить, но почему-то только сблизило. — Как ты? — спросил он, проходя в гостиную и оглядываясь. Ничего не изменилось — тот же диван, тот же плед, та же куртка Драко на спинке стула. Он заметил её, но промолчал. — Нормально, — ответила она, садясь на диван и поджимая под себя ноги. — Врачи говорят — ещё немного, и буду как новенькая. Голова болит, но уже не так сильно. Швы заживают. Аппетита нет, но это, наверное, от лекарств. — Рад слышать, — сказал он, садясь напротив, в кресло, которое стояло у окна. Протянул пакет. — Это тебе. Пирожные. Из той кондитерской, что ты любишь. — Спасибо, — она улыбнулась, заглядывая в пакет. Эклеры, ванильные, с шоколадной глазурью. Её любимые. — Ты помнишь. — Конечно помню, — ответил он. — Я всё помню. На секунду его голос дрогнул. Но она не придала этому значения. Они болтали о жизни — о работе, о погоде, о том, как Джинни доводит его подготовкой к свадьбе. — Она стала невыносимой, — жаловался Гарри, откидываясь на спинку дивана и закатывая глаза. — Вчера мы три часа выбирали салфетки и прочую мелкую чепуху. Три часа, Гермиона! Они белые. Одни — с золотой каёмкой, другие — с серебряной. Я не вижу разницы! — Разница есть, — усмехнулась она. — Но я на твоей стороне. Серебряные лучше. — Вот и скажи ей это! — воскликнул он. — А то она меня уже достала. Вчера я предложил вообще без салфеток — она обиделась. Сказала, что я не ценю её старания. — Она старается для вас двоих, — мягко сказала Гермиона. — Свадьба — это важно. Для неё — особенно. — Знаю, — вздохнул Гарри. — Но я устал. Устал от выбора, от примерок, от бесконечных «а что, если». Мне кажется, легче было бы сразиться с драконом. — С драконом, возможно, было бы проще, — согласилась она. Они рассмеялись — легко, по-старому, без оглядки на то, что случилось. Как будто ничего не было. Как будто она не лежала в больнице с разбитой головой. Как будто его не находили в переулке с рассечённым затылком, без сознания, с провалами в памяти. Как будто всё было хорошо. И Гермиона была благодарна ему за это — за то, что не задавал лишних вопросов, не лез в душу, не требовал объяснений, на которые у неё не было ответов. Цветы привезли, когда Гарри ещё был там. Курьер — молодой парень в синей униформе, с кепкой набекрень — вручил ей огромный букет белых роз, перевязанных ленточной, которая контрастировала с белизной лепестков. Цветов было много — больше, чем в прошлый раз. Кажется, она даже не могла сосчитать. Она взяла букет, зарылась носом в лепестки — пахли сладко, почти приторно, с той дорогой, ресторанной ноткой, которая напоминала о нём. — От кого? — спросил Гарри, скривившись — но не зло, скорее с лёгкой брезгливостью, которая была у него на лице всякий раз, когда речь заходила о Малфое. — От Драко, — ответила она, ища записку. Записка была маленькой, белой, с его резким, размашистым почерком: «Сегодня я не с тобой, но думаю о тебе. Каждую минуту. Каждую секунду. Д.» Гарри помолчал. Потом сказал, и в его голосе послышались те самые нотки, которые она слышала всякий раз, когда он пытался быть осторожным, но не получалось: — Он всё ещё ухаживает за тобой? — А что? — спросила она, ставя букет в вазу. — Ничего, — ответил он, но в голосе послышались недовольные нотки. — Просто... он мне не нравится. Никогда не нравился. — Ты уже говорил, — напомнила она. — И повторю, — сказал он. — Он из тех, кто смотрит на людей сверху вниз. Всегда смотрел. И на тебя смотрит. — Может, уже нет, — тихо сказала она. Гарри замолчал. Посмотрел на неё долгим взглядом — тем самым, которым смотрел, когда хотел сказать что-то важное, но не решался. — Надеюсь, — сказал он наконец. — Я не хочу, чтобы тебе было больно. — Мне уже больно, — ответила она. — Но не из-за него. Она не стала объяснять. Он не стал спрашивать. Они ещё немного поговорили — о пустяках, о фильмах, о том, что Пэнси прислала фото с Мальдив и теперь она загорает, а Блейз плавает с маской и трубкой, хотя не умеет нырять. — Представляешь? — смеялась Гермиона, показывая Гарри фото.  — Они выглядят счастливыми, — усмехнулся Гарри. Они рассмеялись. По-настоящему. Впервые за долгое время. Гарри ушёл через час. Ему нужно было на встречу, как он сказал — с подрядчиком по кейтерингу. Гермиона не удерживала. Обняла на прощание, поцеловала в щёку, как сестру. — Выздоравливай, — сказал он, уже в дверях. — И будь осторожна. — Всегда, — ответила она. Дверь закрылась. Гарри ушёл. Она осталась одна. Остаток вечера, она провела за чтением. Села на диван, укрылась пледом, включила лампу — ту, что стояла на журнальном столике, с абажуром кремового цвета, который когда-то сама расписывала акриловыми красками. Книга старая, потрёпанная — «Граф Монте-Кристо», её любимая. На титульном листе — дарственная надпись от родителей, выцветшими чернилами: «Нашей умнице, с любовью». Сейчас она читала эпизод, где Эдмон Дантес наконец сбегает из замка Иф и находит сокровища. Она перечитывала эту книгу раз в год, и каждый раз находила в ней что-то новое — деталь, которую не замечала раньше. «Месть, — думала она. — Любовь. Предательство. Прощение. Как всё сложно у людей. Как просто у героев». Она читала долго — пока не стемнело за окном, пока первые фонари не зажглись, отбрасывая на стены жёлтые, мягкие блики. Крошка проснулся, потянулся, сладко зевнул, демонстрируя розовую пасть и острые зубы. Потом спрыгнул с подоконника, подошёл к ней, требовательно мяукнул — ужин, мол, пора. Она покормила кота. Выключила лампу. Легла на диван — не хотелось идти в спальню, там было слишком пусто. Мысли текли медленно, лениво — как река в половодье, как патока в феврале. О Драко. О Гарри. О Пэнси. О той странной магии, которая отозвалась внутри щитом. О том, что она чувствовала, когда артефакт ударил её — узнавание, древнее, почти забытое. Она закрыла глаза. Крошка лёг у неё на груди — прямо над меткой — и заурчал. Тепло разливалось по телу, прогоняя остатки боли и тревоги. Спокойно. Безопасно. Хотя бы на эту ночь.