Глава 20. Тени сгущаются

Топот каблуков по паркету — мерный, ритмичный, как удары метронома. Изящная фигура скользила вдоль длинного коридора, освещённого тусклыми бра, которые отбрасывали на стены причудливые тени. Каждый шаг был выверен, каждое движение — отточено до совершенства. Идеальная осанка — спина прямая, плечи расправлены, голова поднята. Идеальная походка — бесшумная, плавная, как у хищника, который крадётся к добыче. Улыбка, едва тронувшая лицо, не исчезала ни на секунду. Она застыла на тонких губах — не добрая, не злая, не предвкушающая. Просто — констатация факта. В этом месте пахло сладко. Приторно сладко — как на парфюмерной фабрике, где смешивают сотни ароматов, чтобы получить один-единственный, убийственный. Лаванда, ваниль, что-то цветочное, неуловимое — и под всем этим едва уловимый запах полыни. Горечи. Смерти. Комната, куда вошла фигура, была просторной — с высокими потолками и стенами, обитыми тёмным шёлком. Мебель из чёрного дерева — резная, старинная, явно антикварная. На столе — бокалы с тёмной жидкостью. В углу — камин, в котором горел огонь, но не грел. Только бросал тени. Три тени сидели за столом — три силуэта в длинных мантиях, с лицами, скрытыми капюшонами. Они не шевелились, не переглядывались, не дышали — казалось, они были частью мебели, частью стен, частью этого мрачного, давящего места. Четвёртая тень — та, что вошла, — прошла в комнату, словно хищник входит на свою территорию. Без спешки. Без сомнений. Без страха. Молчание в комнате стало плотным, почти осязаемым. Три взгляда — невидимых, но ощутимых — устремились на главного, только что вошедшего. Тень человека была в центре внимания. И, казалось, он наслаждался этим. — Как обстоят дела? — голос был низким, с лёгкой хрипотцой — женский. Он эхом разнёсся по комнате, ударился о стены, вернулся обратно. — Всё идёт «почти» по плану, — ответил он. Одна из теней — та, что сидела слева, — кривилась от этого «почти». Её пальцы, длинные и холёные, сжались в кулак. — Всё изначально пошло не по плану, — прошипела она. — Метка должна была закрепиться на ней — и так и остаться неактивной. Это был идеальный план. Они бы не узнали даже, что метка исчезла. А теперь? Теперь Малфой с лёгкостью может её получить. И нам снова придётся скрываться. Прятаться. Ждать. — Согласен, — кивнул он. — План дал трещину. Но так даже лучше. Они позже узнают, от чьей руки пали. И у нас теперь есть рычаг давления на него. Слабое место. Ах, какое сладкое слово — «слабое место». — Почему мы не можем убрать эту девку сейчас? — спросил третий, тот, что сидел справа. Его голос был резким, нетерпеливым. — Метка не активна. Она исчезнет вместе с ней. И всё. Конец. Никакого ритуала, никакого перехода, никакого Малфоя на троне. — Есть риски, — ответил главный, не повышая голоса. — Что метка может проявить себя непредсказуемо. Она древняя. Она живая. Она помнит тех, кто её создавал. Мы не можем рисковать. Не сейчас. — Согласись, — сказал первый, поворачиваясь к главному. — Ты сводишь тут личные счёты с этой семьёй. Это не бизнес. Это не власть. Это месть. И ты используешь нас для своей игры. — Мои интересы — не ваше дело, — холодно ответил главный. — Мы уничтожим их. Всех. До последнего. И я хочу, чтобы он знал — именно я, именно сейчас, именно так — свёл его к концу. Не случайность. Не судьба. Я. — Ты рискуешь, — заметил второй. — Риск оправдывает средства, — ответил главный. Тени молчали. Опасность приближалась всё ближе. А тем временем жизнь для Гермионы и Драко шла своим чередом. Она восстанавливалась быстро — на удивление быстро, даже для колдомедиков, которые видели сотни пациентов с сотрясениями и магическими травмами. — Невероятно, — сказал главный целитель на очередном осмотре, водя палочкой над её головой и всматриваясь в мерцающие руны. — Твоё магическое ядро восстановилось за какие-то две недели. Обычно на это уходит месяц, а то и два. — Может, я просто здоровая? — предположила Гермиона, сидя на краю кушетки и болтая ногами. — Может, — согласился целитель, но в его глазах мелькнуло что-то — недоверие? неуверенность? — Или, может, не совсем. Он не стал уточнять. А Гермиона не стала спрашивать. Это метка. Она помогает восстанавливаться. Она защищает. Она делает её сильнее. Даже в спящем режиме. Врачи списали всё на «молодой организм с сильным магическим ядром» и выписали её окончательно. Сказали — отдых, но уже не постельный. Можете гулять, можете работать, но без фанатизма. Гермиона кивнула, улыбнулась и вылетела из больницы, как пробка из бутылки шампанского. Драко и Гермиона с каждым днём сближались всё сильнее. Это было похоже на танец — медленный, осторожный, полон невысказанных слов и затаённых дыханий. Никто не наступал на ноги, никто не тянул одеяло на себя, никто не торопил события. Просто — шаг вперёд, шаг назад, пауза, снова шаг. Он часто приезжал — иногда с цветами, иногда с продуктами, иногда просто так, чтобы сказать «привет» и посмотреть, как она пьёт чай. Иногда они проводили время у неё в квартире — смотрели фильмы, читали, болтали о пустяках. Что часто заканчивалось страстными поцелуями — но не больше. Никто не переходил черту дальше. Она не знала, кто из них сильнее сдерживается. Может, оба одинаково? Иногда, когда погода позволяла — а ноябрь в Лондоне редко баловал солнцем, — он забирал её, и они просто гуляли по городу. По набережной Темзы, по паркам, по тихим улочкам, где не было туристов. Держались за руки, заходили в маленькие кафе, пили кофе, спорили о книгах и смеялись над его же шутками. Он водил её на свидания — настоящие, не в клуб, не в машине. В рестораны, где играла живая музыка. В театры, где ставили старые, добрые пьесы. В кино — магловское, с попкорном и газировкой, где никто не узнавал их, никто не шептался за спиной. И он открывался ей с другой стороны. Не как «Драко Малфой — владелец ресторанов, богатый аристократ, самый завидный холостяк». А как обычный человек — со страхами, с сомнениями, с воспоминаниями, которыми не делился никогда. — Я не хотел быть таким, — сказал он однажды вечером, когда они сидели на диване, и дождь барабанил за окном. — Таким, как отец. Холодным. Расчётливым. Жестоким. — А ты стал? — спросила она. — Стал, — ответил он после долгой паузы. — И даже хуже. Она не спросила, что он имеет в виду. Боялась услышать ответ. Пэнси вернулась из свадебного путешествия. Она ворвалась в квартиру Гермионы, как ураган — с пакетами, коробками сувениров и такой улыбкой, которая могла осветить весь Лондон. — Грейнджер! — закричала она, хватая подругу в охапку и целуя в обе щёки. — Я соскучилась! Ты не представляешь, как я соскучилась! — Представляю, — усмехнулась Гермиона, вырываясь из объятий. — Ты мне каждый день писала. — Писала — не считается! — отмахнулась Пэнси, скидывая пальто и падая на диван. — Надо видеть, чувствовать, обнимать! Боже, как тут всё серо... Как Лондон? Как ты? Как Драко? Рассказывай! Она говорила быстро, перебивая саму себя, жестикулируя, смеясь, иногда — плача. Гермиона слушала, кивала, улыбалась. Пэнси была счастлива — это было видно по её глазам, по голосу, по тому, как она произносила имя Блейза. «Блейз сделал это... Блейз сказал то... Блейз, Блейз, Блейз». Они сидели на кухне, пили чай, Пэнси делилась впечатлениями: Мальдивы, бирюзовая вода, белый песок, бунгало на воде, ужины под звёздами. — Это было невероятно, — сказала она, закатывая глаза от восторга. — Мы купались с черепахами. С черепахами, Гермиона! Они такие медленные, такие мудрые! Блейз сказал, что я похожа на черепаху, когда загораю — лежу на спине и не двигаюсь. — Он это с любовью сказал. — ответила ей Гермиона. — С любовью, — кивнула Пэнси. — Я бы убила его, если бы не так. Они смеялись. Вспоминали школу, старых знакомых, глупые выходки. И потом Пэнси заметила. Несколько букетов стояли в вазах — на подоконнике, на столе, на журнальном столике. Белые розы, свежие, с каплями воды на лепестках. Её взгляд скользнул по ним, остановился, вернулся. — Вижу, ваши отношения развиваются, — ухмыльнулась она, поднимая бровь. — Мы пока не спешим, — ответила Гермиона, отводя взгляд. — И Драко на это согласился? — Пэнси не поверила. — Да. Он даёт мне время привыкнуть к нему. — О, я тебя умоляю, — Пэнси откинулась на спинку стула, сложила руки на груди. — Вы уже трахнулись, а теперь тянешь резину? Да ты садистка, как я погляжу. — Пэнси! — Ну а что? Ты сколько уже мурыжишь его? Дай мальчику съесть наконец вишенку с тортика. Он, знаешь ли, мужчина, у него есть потребности. А ты его всё на диване мучаешь. — Ты невыносима! — Я знаю, — улыбнулась Пэнси. — Но я права. Признайся — он тебе нравится. По-настоящему. Не просто «он богатый, красивый, влиятельный». А именно — он. Гермиона замолчала. Подумала. Потом кивнула. — Да, — сказала она тихо. — Нравится. — Так в чём проблема? — Я боюсь, — честно ответила Гермиона. — Боюсь, что это кончится. Вдруг, что-то пойдет не так и ничего не получится.  — Знаешь, что бы я тебе посоветовала, - Пэнси внимательно на неё посмотрела. — Меньше думай, Грейнджер. Почему бы и не попробовать? Пусть ничего и не получится, зато у тебя будет красивый роман. Гермиона вздохнула, и подумала про себя, возможно её подруга права. Они ещё долго общались — о жизни, о любви, о мужчинах, о том, что когда Пэнси заказывала платье для свадьбы то случайно купила ещё одно — такое же, но зелёное. — Это болезнь, — оправдывалась она. — Я не могу пройти мимо красивой ткани. — Это шопоголизм, — поправила Гермиона. — Это любовь к прекрасному, — отрезала Пэнси. Потом она ушла — обняла на прощание, поцеловала в щёку, сказала: — Дай ему шанс. Настоящий. Себе — тоже. Гермиона осталась одна. Почему-то сейчас тех противоречивых мыслей не было. Раньше, когда она думала о Драко, в голове начинался хаос — страх, сомнения, вопросы, на которые нет ответов. «А что, если он играет? А что, если я ошиблась? А что, если завтра он проснётся и поймёт, что я — не то, что ему нужно?» Сейчас — тишина. Спокойная, тёплая, почти уютная. Она и сама не заметила, как быстро он поселился в её сердце. Не как гость, который заглянул на огонёк и ушёл. Как хозяин. Который пришёл — и остался. Навсегда. Она поймала себя на мысли, что улыбается — просто так, без причины. Потому что вспомнила, как он надевал пальто вчера вечером. Как поправлял шарф. Как поцеловал её в лоб перед уходом — легко, почти невесомо, но так, что у неё внутри всё перевернулось. «Ты влюбилась, Грейнджер, — сказала она себе. — Влюбилась по уши». И это не пугало. Почти. Гермиона уже начала готовиться ко сну. Приняла душ — долгий, тёплый, с пеной и ароматическими маслами, которые Пэнси привезла с Мальдивов. Пахло кокосом и ванилью — сладко, уютно, почти неприлично для ноябрьского Лондона. Накинула пижаму — старую, хлопковую, с выцветшими ромашками. Легла в постель. Крошка уже устроился в ногах — свернулся калачиком, поджал хвост, прикрыл глаза. Иногда дёргал лапой — снились мыши. Гермиона выключила свет, повернулась на бок, закрыла глаза. Тишина — только редкие машины за окном да дыхание кота. Но уснуть не могла. Мысли текли медленно, лениво — как река в половодье. О Драко. О его голосе, о его руках, о его глазах. О том, как он смотрит на неё — не как на добычу, а как на чудо. «Что ты делаешь со мной, Малфой?» Она улыбнулась в темноту, перевернулась на другой бок. За окном завывал ветер — ноябрь, Лондон, промозглая сырость. Где-то вдалеке сигналила машина. Она начала засыпать — медленно, сладко, как в детстве, когда мама читала сказки на ночь. Неожиданно раздался звонок в дверь. Резкий, требовательный — не как у курьера, не как у соседа. Таким звонят, когда не ждут отказа, когда знают, что их ждут. Или когда просто хотят войти. Гермиона вздрогнула, села на кровати. Сердце заколотилось — где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. — Кого ещё принесло в час ночи? — пробормотала она, щурясь на светящийся циферблат будильника. Крошка поднял голову, навострил уши. Не зашипел — просто слушал. Гермиона встала, накинула халат — тот самый, с ромашками, — и пошла к двери. Не включая свет. На цыпочках. Крадучись. Заглянула в глазок. Сердце пропустило удар. А потом забилось чаще, горячее, нетерпеливее. Драко. Он стоял на лестничной клетке, прислонившись плечом к косяку, с лёгкой, почти пьяной улыбкой на губах. Волосы чуть взлохмачены, рубашка расстёгнута на две пуговицы, под глазами — тени, но глаза — живые, блестящие, чуть насмешливые. Он смотрел прямо в глазок — как будто знал, что она там. — Открывай, — сказал он, и голос был низким, чуть хриплым, с той интонацией, от которой у неё внутри всё переворачивалось. Она распахнула дверь. — Ты? — спросила она, и в голосе смешались удивление и недовольство. — Мог бы предупредить, что придёшь. Час ночи, Драко. — Мог, — согласился он, шагнув через порог и тут же закрывая за собой дверь. — Но не стал. Он притянул её к себе — быстро, уверенно, не спрашивая разрешения. Обнял, уткнулся носом в её волосы, вдохнул глубоко, как наркоман, который наконец получил дозу. — Что ты со мной делаешь? — прошептал он, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть ей в глаза. Серые — тёмные, бездонные, с каким-то странным, почти отчаянным огнём. В них было всё — и желание, и нежность, и растерянность, и то, чему она боялась давать имя. Гермиона попробовала отстраниться — чисто из принципа, из привычки, из того, что не любила, когда её брали вот так, без спроса. Но он держал крепко — не больно, но уверенно. Она принюхалась. Пахло виски. Дорогим, выдержанным, но — виски. — Ты что, пьян? — спросила она, прищурившись. — Немного, — ответил он, и его улыбка стала шире. — Немного? — она покачала головой, выбираясь из его объятий. — Ты идиот, Малфой. — Я знаю, — ответил он, не споря. Она развернулась и пошла в ванную — за отрезвляющим зельем. Кажется, оно у неё было. Точно было. После того случая с артефактом она запаслась всем, чем можно. Драко пошёл следом. — Ты сердишься? — спросил он. — Я не сержусь. Я разочарована, — ответила она, входя в ванную и открывая шкафчик. И в этот момент сзади раздался грохот. — Твою мать! — выругался Драко. Гермиона обернулась. Драко лежал на полу в коридоре — растянулся во весь рост, согнув одну ногу в колене и прижимая руку к ушибленному боку. А рядом, с гордо поднятым хвостом и выражением «я тут ни при чём» на рыжей морде, сидел Крошка. Кот спрыгнул с подоконника и, судя по траектории, летел через всю комнату, как торпеда. Он атаковал — молниеносно, бесшумно, профессионально. Прямо под ноги. — Твой... — Драко зашипел, поднимаясь, — ёбаный... кот! Крошка сидел, нахохлившись, и смотрел на него с выражением «сам виноват, нечего шастать по ночам». Гермиона вышла из ванной, взглянула на эту картину — Драко на полу, Крошка с победным видом, — и захохотала. В голос. Так, что из глаз брызнули слёзы. — Это не смешно! — возмутился Драко, поднимаясь и отряхиваясь. — Очень смешно, — выдохнула она, вытирая слёзы. — Крошка, ты мой герой. Кот чихнул — фирменное «не благодари» — и демонстративно отвернулся. — Я готов убить этого мерзкого кота, — сказал Драко, зыркнув на Крошку. — Попробуй, — усмехнулась Гермиона, протягивая ему флакон с мутной голубоватой жидкостью. — Пей. Драко взял флакон, понюхал, скривился, выпил залпом. Горло дёрнулось, лицо передёрнулось, как от кислого. — Говорила же, идиот, — сказала она, забирая пустой флакон. Спустя минуту он выпрямился, провёл рукой по волосам, вздохнул. — Ну и что это было? — спросила она, сложив руки на груди. — Минута слабости, — ответил он, криво усмехнувшись. Он поправил рубашку и направился к двери. Крошка сверлил его взглядом, готовый к новой атаке. — Ладно, — сказал Драко, не глядя на неё. — Прости. Я, наверное, пойду. Пересплю, приду в себя. Он уже взялся за ручку двери, когда её пальцы сомкнулись на его запястье. — Драко, — сказала она тихо. — Что случилось? Я не видела тебя в таком состоянии. Никогда. Он замер. Повернулся к ней. Смотрел долго — так долго, что она уже пожалела, что спросила. — Ничего такого, — ответил он наконец. — Просто... устал. От всего. Он усмехнулся — той усмешкой, за которой она научилась видеть маску. — От себя и то того, что приходится сдерживаться. Она смотрела на него — на этого мужчину, который ворвался в её жизнь и перевернул её с ног на голову. Который заставлял её сердце биться быстрее. Который пугал её до чёртиков — и в которого она, кажется, по уши влюблялась. Сама не заметила. А потом он подошёл к ней — медленно, как будто давал время отступить. Она не отступила. Руки легли на её талию, притянули ближе. Глаза в глаза — серые в карие, глубина в глубину. — Надоело сдерживаться, — сказал он, и в его голосе не было игры. Только правда — такая же тёмная и горячая, как его взгляд. Гермиона медленно улыбнулась, глядя ему в глаза. Её ладонь легла на его грудь — почувствовала, как бьётся сердце, быстро, гулко, в унисон с её. Пальцы скользнули выше, сжали воротник рубашки. — Так не сдерживай себя, Драко, — прошептала она ему в губы. Он замер. На секунду — всего на секунду — в его глазах мелькнуло что-то. Удивление? Неверие? Благодарность? А потом они потемнели, стали почти чёрными, и он рыкнул — тихо, хрипло, где-то в горле, — и в этом рыке было всё: напряжение последних недель, желание, которое он сдерживал, страх, что она скажет «нет». Он поцеловал её. Не так, как раньше — нежно, пробующе, почтительно. Нет. Жадно. Страстно. Губы впились в её губы, язык ворвался в рот, не спрашивая разрешения. Руки сжали талию, прижали к себе так крепко, что она выгнулась, прижимаясь всем телом. Она ответила — с той же страстью, с тем же голодом, отпуская себя, переставая думать, переставая бояться. Он подхватил её на руки — легко, как будто она ничего не весила, — и понёс в спальню, не разрывая поцелуя, не отрываясь от её губ. — Ты уверена? — спросил он на ходу, врываясь в спальню ногой. — Да, — выдохнула она. Он опустил её на кровать аккуратно, почти бережно — как будто боялся, что она передумает. Отошёл на шаг. Посмотрел на неё — и начал раздеваться. Не спеша. Сначала — рубашка. Пуговицы расстёгивались одна за другой, открывая грудь — широкую, рельефную, с лёгкими мышцами, перекатывающимися под кожей. Татуировка — дракон, кусающий свой хвост, — чёрной вязью вилась от запястья до локтя, и в полумраке спальни казалось, что она шевелится, живёт, дышит. Потом — брюки. Гермиона наблюдала за ним, не отрывая взгляда. Он двигался плавно, уверенно, как хищник, который знает, что добыча никуда не денется. Остался только в белье — чёрном, облегающем, под которым угадывалось всё. Она сгорала от нетерпения. Он залез на кровать, навис над ней — тяжелый, горячий, пахнущий виски, табаком и ещё чем-то древесным, его запахом. — Теперь ты, — сказал он, и в голосе не было вопроса. Руки — ловкие, нетерпеливые — принялись расстёгивать пуговицы её пижамы. Одна за одной. Медленно, как будто он наслаждался процессом, как будто хотел запомнить каждую секунду. Пижама соскользнула с плеч, он стянул её, обнажая грудь. Она не прикрывалась — смотрела на него, на его глаза, которые потемнели ещё больше, на его губы, которые чуть приоткрылись, на его пальцы, которые замерли на секунду, не веря. — Чёрт, — выдохнул он. — Ты прекрасна. Он коснулся её — сначала кончиками пальцев, как будто боялся сломать. Провёл по ключицам, спустился к груди, обвёл сосок большим пальцем, почувствовал, как он затвердел от его прикосновения, как она вздрогнула и выгнулась навстречу. — Драко, — прошептала она. — Тсс, — он наклонился, поцеловал её в уголок губ, потом в шею, потом спустился ниже. Он ласкал её — грудь, соски, живот, бёдра. Задерживался на чувствительных местах, дразнил, доводил до полустонов, отстранялся, снова возвращался. Она выгибалась под ним, вцепившись в простыни, и чувствовала, как внутри — там, где метка дремала под левым ребром — разливается жар. Наконец он стащил с неё трусики — одним движением, не спрашивая. Раздвинул бёдра коленом, опустился ниже. — Драко, что ты... — начала она, но не закончила. Его язык коснулся её там, и мысли рассыпались, как карточный домик от порыва ветра. Он ласкал её медленно, со вкусом, находя самые чувствительные места, заставляя её выгибаться, сжимать его волосы, кусать губы, чтобы не закричать. — Не сдерживайся, — сказал он, поднимая голову. — Я хочу слышать тебя. Она застонала — громко, откровенно, не стесняясь. Он продолжал. Язык проникал внутрь, раздвигал, лизал, дразнил. Пальцы — два сразу — вошли в неё, заполнили, растянули. Она кончила с криком, выгнувшись дугой, чувствуя, как тело содрогается волнами удовольствия, которые накатывали, били, разбивались и снова накатывали. Он поднялся, вытер губы тыльной стороной ладони, посмотрел на неё горящими глазами. — Это был первый, — сказал он, раздеваясь до конца, освобождая эрекцию — твёрдую, напряжённую, готовую. — Но не последний. Он навис над ней, раздвинул ноги коленом, приставил член ко входу — и замер. Посмотрел в глаза, спросил взглядом. Она кивнула. Он вошёл — медленно, глубоко, до конца. Она почувствовала, как он заполнил её, растянул, наполнил. Глаза закрылись, губы приоткрылись, по телу прошла дрожь — не от боли, от полноты, от того, как он был внутри неё. — Открой глаза, — сказал он. — Смотри на меня. Она открыла. Серые глаза — тёмные, глубокие, бездонные — смотрели на неё, и в них было всё: желание, нежность, власть, и что-то ещё, чему она боялась давать имя. Он начал двигаться — не спеша, глубоко, в размеренном ритме, который заставлял её чувствовать каждый толчок, каждое прикосновение, каждое дыхание. — Хорошо? — спросил он. — Больше, — выдохнула она. Он ускорился. Толчки стали жёстче, глубже, ритм сбился, стал агрессивнее. Он сжимал её бёдра, вбиваясь в неё снова и снова, и она вскрикивала, когда он попадал в самую глубину, в ту точку, от которой мир взрывался огнём. — Моя, — прошептал он, наклоняясь к её уху. — Ты моя. Она не спорила. Он перевернул её на живот, приподнял бёдра, вошёл сзади — глубже, жёстче. Она уткнулась лицом в подушку, кусая её, чтобы не кричать слишком громко. Он держал её за талию, вбиваясь в неё снова и снова, и она чувствовала, как ещё один оргазм нарастает внутри, как пульсирует внизу живота, как сжимается вокруг него. — Ещё, — простонала она. — Не останавливайся. Он зарычал — низко, гортанно, почти по-звериному — и задвигался быстрее, жёстче, почти грубо. И когда она кончила в третий раз, сжимаясь вокруг него, он тоже не выдержал — резко, глубоко, с напором, заполняя её. Она чувствовала, как пульсирует внутри — горячо, сильно. Он не вышел. Остался внутри, тяжело дыша, прижимаясь к её спине. — Ты как? — спросил он, целуя её в плечо. — Не знаю, — честно ответила она. — В шоке. Он усмехнулся, начал целовать её шею, плечи, спину. — Я заставлю тебя привыкнуть, — прошептал он, снова начиная двигаться. В ту ночь он брал её снова и снова — не давая опомниться, не давая прийти в себя. В каждом движении — страсть, которую он сдерживал неделями. В каждом взгляде — то, чему не было имени. Крошка не заходил в спальню. Сидел под дверью, нахохлившись, и слушал. А потом обиженно ушёл в гостиную — на диван. У них было своё примирение.