Глава 21. На краю пропасти

Утро встретило их серым лондонским светом, который пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы, ложился на пол золотистыми полосами, тянулся к кровати, к их переплетённым телам, к их дыханию, которое давно стало одним дыханьем на двоих. Они лежали в объятиях друг друга — сплетённые, переплетённые, как корни старых деревьев, которые невозможно разделить, не повредив оба. Гермиона чувствовала, как его рука лежит на её талии, тяжелая, собственническая, даже во сне. Как его дыхание щекочет макушку, тёплое, ровное, успокаивающее. Как его сердце бьётся в унисон с её — ровно, спокойно, уверенно, как будто они всегда были одним целым. Время словно остановилось. Не спешило. Не торопилось. Не напоминало о том, что за окном — Лондон, работа, дела, враги, которые сгущают тени. Здесь, в этой постели, в этом полумраке, в этом тепле — был только он и она. И ничего больше. Никаких масок, никаких ролей, никакой игры. Гермиона провела пальцами по его груди — по рельефным мышцам, которые даже во сне оставались напряжёнными, по татуировке, которая чёрной вязью вилась от запястья до локтя. Дракон, кусающий свой хвост, — теперь она знала его на ощупь. Каждый завиток, каждую чёрточку, каждый изгиб. Он был тёплым — живым, настоящим, как и сам Драко. — Ты не спишь? — прошептала она, чувствуя, как его пальцы начинают гладить её спину — лениво, невесомо, как будто он боялся разбудить её дыханием, нарушить эту хрупкую, драгоценную тишину. — Не сплю, — ответил он тихо, и в его голосе не было привычной насмешки — только та странная, почти уязвимая нежность, которую он прятал даже от себя, закапывал глубоко, под слоями цинизма и контроля. — Смотрю на тебя. — О чём думаешь? — О том, что не хочу отсюда уходить. — Он поцеловал её в макушку, в висок, в уголок губ. Каждый поцелуй был долгим, почтительным, как будто он боялся, что она исчезнет, растает, окажется сном. — О том, что время — скотина. О том, что всё, что было до тебя, было ошибкой. Она приподняла голову, заглянула ему в глаза. Серые — тёплые, почти прозрачные в этом утреннем свете, с золотистыми искрами, которых раньше не было. В них не было холода. Не было стали. Только она. — Что? — спросила она. — О том, что я, кажется, влип, Гермиона, — сказал он, и его губы тронула кривая, почти грустная улыбка. — Влип по самые уши. Безнадёжно. Окончательно. Бесповоротно. Она хотела сказать что-то колкое — привычное, защитное, ту самую колючую броню, которую носила годами. Но не смогла. Потому что внутри — там, где метка пульсировала в такт его дыханию, — было тепло. Спокойно. И ни одного вопроса «а правильно ли мы поступили?». — Я тоже, — сказала она вместо этого. — Тоже влипла. Ещё до того, как поняла это. Он притянул её к себе — крепко, почти до боли, как будто боялся, что она исчезнет, растворится, окажется иллюзией, которую создало его уставшее сознание. Поцеловал — нежно, почтительно, с той глубиной, которая говорила больше любых слов, больше любых обещаний, больше любых клятв. Её пальцы скользнули по его спине — по позвоночнику, по мышцам, которые перекатывались под кожей, как живые, по шрамам, о которых она не спрашивала. Он выдохнул — тихо, прерывисто — и его руки начали исследовать её тело. Не спеша. Не торопясь. Как будто он хотел запомнить каждый сантиметр её кожи, каждую родинку, каждый изгиб. Как будто готовился к тому, что однажды это может исчезнуть. Поцелуй становился глубже. Требовательнее. Но не грубее — нежнее, откровеннее, честнее. Она чувствовала, как его желание растёт, пульсирует в такт её сердцу, как его дыхание сбивается, становится тяжелее, как его пальцы сжимают её бедро, притягивая ближе. И отдавалась этому чувству без остатка, без страха, без сомнений. Он вошёл в неё медленно — не так, как в прошлый раз, когда брал, требовал, властвовал. Иначе. Плавно. Почти благоговейно. Глаза в глаза, дыхание в дыхание, сердца в унисон. — Смотри на меня, — прошептал он. — Не закрывай глаза. Хочу видеть тебя. Всю. Без остатка. Она смотрела. В его серых глазах — бездна. В ней — она, её отражение, её доверие, её страх, который медленно таял, превращаясь в нечто большее. Они двигались в ритме, который никто не задавал — он рождался сам, из их дыхания, из их касаний, из их тихих стонов, которые смешивались с утренним светом и оседали на стенах, на подушках, на простынях. Он уже не брал — он отдавал. Себя. Каждое движение было наполнено чем-то большим, чем просто желание. Чем-то, чему он боялся давать имя. Но она чувствовала. Она всё чувствовала. Его рука скользнула по её животу, задержалась на груди, пальцы нашли сосок — твёрдый, чувствительный. Он обвёл его большим пальцем, сжал, отпустил, снова сжал — в такт своим движениям. Она выгнулась, прижимаясь к нему ближе, тихо застонала, чувствуя, как внутри нарастает волна, горячая, неудержимая. — Драко... — выдохнула она. — Тихо, — прошептал он, ускоряясь, входя глубже, заполняя её до предела. — Я здесь. Я не отпущу. Она кончила первой — тихо, содрогаясь всем телом, вцепившись в его плечи, уткнувшись лицом в его шею, чувствуя, как мышцы сжимаются вокруг него, пульсируют, живут своей жизнью. Он замер на секунду, давая ей пережить пик, наслаждаясь её дрожью, её дыханием, её тихими, прерывистыми стонами. Потом продолжил — плавно, глубоко, до тех пор, пока не кончил сам, с тихим, сдавленным стоном, вжимаясь в неё до предела, замирая, вздрагивая, оставляя в ней частицу себя. Они лежали, не двигаясь. Не размыкая объятий. Не разрывая дыхания. — Драко, — прошептала она, когда смогла говорить. — М? — Для меня это... — она замолчала, не зная, как сказать, какие слова подобрать, чтобы не спугнуть, не разрушить, не показаться глупой. — Я знаю, — ответил он. — Для меня — тоже. Знаю, что это слишком быстро. Знаю, что мы ещё толком не знаем друг друга. Знаю, что это опасно. Но мне плевать. Он поцеловал её в лоб, встал, потянул за собой: — Душ. Быстро. Иначе я никогда отсюда не уйду.  В душе всё было проще и сложнее одновременно. Вода — тёплая, почти горячая — стекала по их телам, смешиваясь с потом и тем, что осталось от ночи. Капли блестели на его плечах, на его груди, на его ресницах. Она смотрела на него, и внутри — там, где метка пульсировала — было тепло. — Ты пялишься, — заметил он, намыливая мочалку. — Любуюсь, — поправила она. — Есть разница? — Есть. Пялятся на что-то бездумное. А я... я вижу тебя. Настоящего. Он замер. На секунду — всего на секунду — его маска дрогнула, и она увидела то, что он прятал даже от Блейза. Страх. Не перед врагами — перед ней. Перед тем, что может её потерять. — Не смотри на меня так, — сказал он, отворачиваясь. — Как? — Как будто я... хороший. Я не хороший, Гермиона. Я делал вещи, о которых ты не знаешь. Вещи, которые тебе не понравятся. — Я знаю, — ответила она, подходя к нему, прижимаясь грудью к его спине, обнимая за талию. — Ты не святой. Я не дура. Но я тоже не святая. И я не просила тебя быть хорошим. Я просила быть честным. Он молчал. Долго. Так долго, что вода успела остыть, а пар — рассеяться. — Я попробую, — сказал он наконец. — Быть честным. С тобой. Она улыбнулась и поцеловала его. — Хватит разговоров. Ты ещё не закончил. Он усмехнулся — привычно, криво — и притянул её к себе. Она встала под струи, прижалась спиной к его груди, почувствовала, как его руки обвивают её талию, как его дыхание обжигает плечо. Он взял мочалку, начал медленно водить по её спине, по плечам, по рукам. — Ты пахнешь мной, — сказал он, уткнувшись носом в её мокрые волосы. — Ты — мной, — ответила она. Он усмехнулся — коротко, тёпло. Его руки скользнули ниже, по бёдрам, по животу. Пальцы замерли на самом чувствительном месте, начали медленно, лениво водить, не проникая, просто дразня. — Драко... — выдохнула она. — Что? — спросил он, и в его голосе появились привычные, лукавые нотки. — Ты хотела, чтобы я мыл тебя. Я мою. — Это не мытьё. — А что? Она не ответила. Потому что его пальцы скользнули внутрь, и слова стали невозможны. Он ласкал её медленно, чувственно, находя самые чувствительные места, которые она сама не знала, заставляя её стонать, выгибаться. — Хочешь большего? — прошептал он ей в ухо. — Да, — выдохнула она, не скрывая, не стесняясь. Он развернул её, прижал спиной к прохладному кафелю, приподнял за бёдра, вошёл — одним резким, глубоким движением. Она вскрикнула — от неожиданности, от полноты, от того, как он заполнил её. — Не стесняйся, — сказал он, начиная двигаться. — Я хочу слышать тебя. Он был не нежным — властным. Контролировал каждое движение, каждый вздох, каждый стон. Смотрел на неё сверху вниз, и в его глазах горело то, что она уже начинала узнавать — собственничество, граничащее с одержимостью. — Моя, — прошептал он, вбиваясь в неё глубже. — Ты моя. Скажи это. — Я твоя, — выдохнула она, не сопротивляясь, не споря. Он кончил первым — с рыком, сжав её бёдра так, что наверняка останутся синяки. Потом, не выходя, продолжил — медленнее, нежнее, доводя её до пика. Она кончила с тихим, сдавленным криком, вцепившись в его плечи, чувствуя, как её тело содрогается волнами удовольствия, как он всё ещё внутри неё, всё ещё твёрдый, всё ещё её. Он выключил воду. Вытер её сам — медленно, заботливо, как будто она была сделана из стекла. Накинул на неё халат, поцеловал в переносицу. — Выходи. Я за завтраком. Она вытерлась первой, накинула халат, вышла в комнату. Крошка сидел на подоконнике и смотрел на неё жёлтыми глазами с выражением, которое говорило: «Я всё знаю. И не одобряю. Совсем. Ни капли». — Доброе утро, малыш, — сказала она, подходя к нему. Кот чихнул — фирменное «иди нахуй, предательница» — и отвернулся к стене, демонстративно вылизывая лапу, показывая, что она для него больше не существует. — Не дуйся, — она погладила его по спине, но кот дёрнулся и пересел на другой конец подоконника. Она вздохнула. Кот умел обижаться профессионально. Драко вышел из ванной через пять минут — мокрый, с полотенцем на бёдрах, с волосами, которые уже начинали завиваться от влажности. Он был прекрасен в своей небрежности — расслабленный, домашний, почти уязвимый. Никакой брони, никакой маски, никакого контроля. Просто мужчина, который только что вышел из душа. Он подошёл к ней, поцеловал в уголок губ, хотел что-то сказать — и в этот момент Крошка, который до этого сидел смирно, притворяясь спящим, рванул с подоконника, как торпеда, и вцепился в его голую ногу. — А-а-а, твою мать! — заорал Драко, отскакивая и пытаясь стряхнуть кота. — Твой ёбаный кот меня убьёт! Кот висел на его ноге, вцепившись когтями в кожу, и злобно шипел, как маленький рыжий демон. Глаза — жёлтые, ненавидящие, готовые на всё ради мести. — Крошка! — крикнула Гермиона, бросаясь к ним. — Отпусти! Немедленно! Кот не отпускал. Он перебирал лапами, пытаясь забраться выше, добраться до более уязвимых мест. Драко скакал на одной ноге, ругаясь отборным матом. — Твой мерзкий, паршивый, рыжий... ублюдок! — выкрикивал Драко, пытаясь отцепить кота, который теперь висел на его икре, как рыба на крючке. — Не смей обижать моего кота! — возмутилась Гермиона, хотя с трудом сдерживала смех. — Он меня обижает! — завопил Драко, и в его голосе послышались нотки, которых она никогда не слышала — отчаяние? обида? детская беспомощность? — Я просто вышел из душа! Я никого не трогал! — Ты занял его место! — крикнула она, наконец отцепляя кота, который вырвался, отбежал на безопасное расстояние и уставился на Драко с видом победителя, гордо подняв хвост. — Какое место?! — возмутился Драко, разглядывая кровоточащие царапины на ноге — четыре длинные полосы, уже начинающие опухать. — У него есть место? — Моё внимание, — ответила Гермиона, пытаясь не рассмеяться. — Он ревнует. — Кот меня ревнует к тебе?! — Драко был в шоке. Он смотрел то на неё, то на кота, то на свои исцарапанные ноги. — Коты — собственники, — пожала она плечами. — Очень. Они не любят, когда их место занимают. — Я тоже собственник! — заявил Драко, кидая на кота убийственный взгляд. — И я выиграю эту войну. Даже если придётся купить ему пожизненный запас вяленых палочек и отдельную квартиру. Кот фыркнул — демонстративно, обиженно — и ушёл в спальню, высоко задрав хвост, всем видом показывая, что он выше этой глупой ссоры. — Идиот, — сказала Гермиона, качая головой. — Знаю, — ответил он, притягивая её к себе. — Но ты меня всё равно любишь. Она хотела возразить — но не стала. Он одевался медленно, нехотя. Каждая пуговица, каждый узел, каждая складка — словно он прощался с этим утром, с этой комнатой, с ней. Сначала рубашка — белая, идеальная, скрывающая татуировку и шрамы. Застегнул пуговицы — снизу вверх, оставив верхнюю открытой. Потом брюки — чёрные, безупречные, сидящие идеально. Потом — часы, запонки, кольцо-печатка, которое она заметила в первый раз. — Ты долго, — сказала она, сидя на кровати, поджав под себя ноги, и наблюдала за ним. — Не хочу уходить, — ответил он, завязывая галстук. — Тогда не уходи. — Ты же знаешь — не могу. — Знаю. Он подошёл, наклонился, поцеловал её — долго, глубоко, с той страстью, которая говорила, что он действительно не хочет уходить. Она ответила — прикусила его нижнюю губу, провела языком, почувствовала, как он вздрогнул. — Ты издеваешься, — прошептал он, отрываясь. — Немного, — улыбнулась она. Он выпрямился, поправил воротник, взял ключи. — Я позвоню. — Ты всегда так говоришь. — И всегда звоню. Он ушёл. Дверь закрылась. Крошка вышел из спальни, посмотрел на дверь, потом на Гермиону. — Что? — спросила она. Кот чихнул. — Ладно, — сказала она, вставая. — Я поняла. Ты не одобряешь. Но мне не нужно твоё одобрение. Кот отвернулся. Она усмехнулась и пошла собираться. Гермиона осталась одна. Удивительно, но голова была пустой. Абсолютно. Никаких терзаний совести. Никаких «а правильно ли мы поступили?». Никаких «стоило ли так быстро отдаваться?». Тишина. Спокойная, тёплая, почти уютная. Как одеяло, в которое можно завернуться с головой и не бояться темноты. Она прошла на кухню, налила чай — мятный, с мёдом. Сделала глоток, посмотрела в окно. Лондон за окном был серым — ноябрь, сырость, мелкий дождь. Но внутри горел огонь. Вселенских масштабов. Он разгорался с каждым часом, с каждой мыслью о нём, с каждым воспоминанием о его руках, о его губах, о его дыхании. «Ты готова гореть в этом огне, Грейнджер?» «Готова». Она улыбнулась и пошла собираться — нужно было возвращаться в реальность. Колдомедики в Мунго тыкали в неё палочками, водили кристаллами, читали руны. Обследование заняло около часа, но для неё оно пролетело как пять минут. Она думала о нём — о его утренней улыбке, о его руках на её талии, о том, как он сказал «не хочу уходить». — Всё чисто, — сказал главный целитель, пожилой мужчина с усталыми глазами и аккуратной седой бородкой. — Магическое ядро восстановлено. Сотрясение прошло. Швы рассосались. Вы здоровы, мисс Грейнджер. — Спасибо, — ответила она, чувствуя, как внутри поднимается облегчение. — Можете возвращаться к работе, — добавил он, снимая очки и протирая линзы. — Но без фанатизма. Ваша работа — опасная. Если почувствуете, что голова кружится, магия не слушается, слабость — сразу к нам. Не геройствуйте. Она кивнула, вышла из больницы, вдохнула холодный ноябрьский воздух. Свобода. А в это время Драко стоял в центре катакомб. Там, где были лаборатории. Где варились зелья, где создавались новые формулы, где работали алхимики, где хранились годами наработанные рецепты и ингредиенты. Где его империя росла и крепла. Теперь здесь было пепелище. Стены почернели от копоти — чёрные, обугленные, с отслаивающейся штукатуркой. Оборудование разбито — котлы, колбы, реторты, всё, что собирали годами, превратилось в груду стекла и металла, хрустящего под ногами. Пергаменты сгорели — пепел слоем покрывал пол. Запасы ингредиентов уничтожены — редкие травы, высушенные органы магических существ, кристаллы, руды — всё превращено в пыль. На полу — лужи каких-то жидкостей, которые дымились и пузырились, источая едкий запах. Драко медленно обошёл руины, сжимая кулаки. Внутри кипело — не паника, не страх. Злость. Холодная, липкая, опасная. Та, которая заставляла его быть тем, кем он был. — Хозяин, — Марк подошёл сзади, бесшумный, как тень. — Мы всё проверили. Это не грабёж. Работали профессионалы. Качественно. Ничего не взяли — только разгромили. — Это... — Демонстрация силы, — закончил Драко. — Я знаю. Он остановился у разбитого котла, в котором ещё дымились остатки какого-то зелья. Посмотрел на Марка — в серых глазах полыхнул холодный, липкий огонь. — Враги показали себя, хозяин, — продолжил Марк. — Именно тогда, когда мы в уязвимом положении. Метка не на вас. Клан... слабеет. Вы сейчас в уязвимом положении.. у вас есть.. — Он запнулся, подбирая слова, чтобы не разозлить хозяина ещё больше. — Слабости, — закончил Драко за него. — У меня появились слабости. И они знают. Иначе бы не рискнули. Марк молчал. Он знал, что хозяин прав. И знал, что эту слабость зовут Гермиона Грейнджер. — Приставь к ней охрану, — сказал Драко, не оборачиваясь. — Двух человек, а лучше четырех. Лучших. Пусть следят, но не навязчиво. Она не должна знать. — Уже приставлены, хозяин, — ответил Марк. — Ещё вчера. Как только узнали о налёте. Драко кивнул — благодарно, коротко. — Блейз здесь? — Ждёт вас наверху, хозяин. Драко бросил последний взгляд на руины лаборатории — на дым, на пепел, на то, во что превратили его дело враги, — и вышел. Не оборачиваясь. Блейз ждал в машине. Драко сел на пассажирское сиденье, откинулся на спинку, закрыл глаза. Голова гудела — от недосыпа, от напряжения, от того, что он не мог быть в двух местах одновременно. — Плохо? — спросил Блейз, заводя мотор. Джип зарычал — мощно, нетерпеливо. — Плохо, — ответил Драко. — Враг затаился где-то среди своих. Слишком чисто работают. Слишком профессионально. У нас — утечка. Кто-то знает наши планы. — Проверка? — Немедленно. — Драко открыл глаза, посмотрел на друга. В его взгляде была сталь. — Печати верности. Всем. Даже тем, кому доверяем. Даже тем, кто с нами годами. Блейз помрачнел. Печати верности — древний, тёмный ритуал. Его накладывали на самых приближённых, на тех, кто знал тайны клана. Он запечатывал саму сущность волшебника, делая невозможным предательство. Те, на кого накладывали печать, не могли причинить вред клану. Физически — не могли. Даже если очень хотели. Даже если их пытали. Даже если им угрожали. — Ты уверен? — спросил Блейз. — Абсолютно. — Это может... сломать некоторых. Ритуал болезненный. — Лучше боль, чем предательство, — отрезал Драко. — Действуй. Проверка заняла несколько часов. Драко собирал самых приближённых — тех, кто был вхож в особняк, кто знал о планах, кто был рядом с ним годами. Тех, кому он доверял. Тех, кто мог бы предать, если бы захотел. Каждый проходил ритуал: капля крови на древний алтарь, руны, которые Блейз чертил на лбу, на груди, на запястьях. Безмолвная клятва, которую подчинённый произносил, сжимая руку Драко. Результат был одинаковым для всех: печать чиста. Никто не мог предать. Никто не хотел предавать. Никто не был врагом. Кроме одного. И этот «кто-то»  знал, как обходить печать — древний секрет, который передавался в его семье поколениями. Противоядие, которое он принимал годами, делая его невидимым для магии печати. Об этом не знал никто. Даже Драко. Блейз проводил ритуал с каждым, сверял результаты, кивал, отпускал. Драко наблюдал со стороны, сжимая в пальцах бокал с виски, который так и не отпил. — Все чисты, — сказал Блейз, когда последний приближённый покинул комнату. — Твоя паранойя зашкаливает, Малфой. — Ты называешь это паранойей, — холодно ответил Драко. — Я называю это безопасностью. Есть разница. — Результат один, — Блейз пожал плечами. — Предателей среди своих нет. Драко кивнул, но внутри — там, где чутьё работало лучше любых ритуалов, где инстинкты выживания включались раньше, чем разум, — оставалась тревога. Он не знал, кто. Но чувствовал — враг близко. Очень близко. Вечером Драко был в своём пентхаусе. Не в особняке — там было слишком много теней, слишком много воспоминаний, слишком много глаз, которые следили за каждым его шагом, слишком много ушей, которые слушали каждое его слово. Здесь, в этой квартире на верхнем этаже небоскрёба, где стены были из стекла, а пол — из чёрного мрамора, он мог быть один. Лондон раскинулся внизу — тысячами огней, тысячами жизней, которые текли своим чередом, не подозревая, что в этом стеклянном кубе, парящем над городом, мужчина с серыми глазами пытается убежать от себя. Он сидел в кожаном кресле, сжимая в пальцах телефон. Смотрел на её фотографию в галерее — ту, где она смеётся, запрокинув голову, после тренировки. Мокрая, счастливая, живая. Набрал сообщение: «Спишь?» Отправил. Через минуту ответ: «Ещё нет». «Извини. Был сильно занят. Но я соскучился». Пауза. Он смотрел на экран, на три точки, которые загорелись, потом погасли, потом загорелись снова. Сердце билось чаще — глупо, по-мальчишески. «Я тоже, Драко. Очень». Он отбросил телефон на стеклянный столик, провёл рукой по лицу, потёр переносицу — жест усталости, который он редко себе позволял. «Слабость, — подумал он. — Она — моя слабость. И я ничего не могу с этим сделать. Не хочу». Он встал, подошёл к окну. Лондон внизу сверкал — равнодушный, прекрасный, чужой. Огни машин, огни домов, огни мостов, отражающиеся в тёмной воде Темзы. «И плевать, — решил он. — Плевать на врагов. Плевать на кланы. Плевать на всё, что было до неё. Она нужна мне. Как глоток свежего воздуха. Как вода в пустыне. Как...» Он не закончил мысль. Развернулся, шагнул к камину, схватил горсть летучего пороха — и переместился прямо к ней в квартиру. Гермиона не ожидала. Она сидела на диване, в пижаме — той самой, с выцветшими ромашками, — с книгой в руках, с чашкой мятного чая на журнальном столике. Крошка дремал у неё на коленях — впервые за вечер, когда Драко не было рядом, кот расслабился, позволял себя гладить, даже урчал. Зелёное пламя вспыхнуло в камине, и из него шагнул он. — Какого... — она подскочила, чашка опрокинулась, чай разлился по столу. Крошка зашипел — громко, протяжно, как змея, — спрыгнул с колен, выгнул спину, шерсть встала дыбом. — Не бойся, — сказал Драко, подходя к ней. — Я не боюсь! — возмутилась она, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Ты меня просто... напугал! — Прости. Не хотел. — Он уже был рядом, протягивал руку. — Драко.. ты выглядишь взволнованно. Что-то случилось? — Случилось. Ты случилась. Не могу без тебя, уже не могу. Совсем. — Драко.. Она смотрела на него — на этого мужчину, который стоял перед ней, в чёрных брюках и белой рубашке, расстёгнутой на две пуговицы, с растрёпанными волосами и горящими глазами. И не знала, что ответить. Кот зашипел громче — и Драко, не отрывая взгляда от неё, рявкнул на кота: — Да не шипи ты! Крошка обиженно фыркнул и ушёл в спальню, демонстративно поджав хвост, всем видом показывая, что он выше этого. Гермиона хотела сказать что-то — но Драко шагнул к ней, схватил за руку, притянул к себе, прижал — и аппарировал. Мир завертелся, сжался, развернулся — и они оказались в его пентхаусе. Гермиона открыла глаза. Вокруг — стекло, мрамор, свет. Внизу, под ногами, насколько хватало взгляда — Лондон. Огни, дороги, река, мосты. Ночной город, который сверкал, как россыпь драгоценностей на бархатной подушке. Миллионы огней, миллионы жизней, миллионы тайн. — Ты... — начала она. — Тсс, — он прижал палец к её губам — мягко, но требовательно. — Потом. Сначала — это. Он поцеловал её — жадно, нетерпеливо, как будто боялся, что она исчезнет, растает, окажется сном, который развеется с первыми лучами солнца. Она ответила — с той же страстью, с тем же голодом, отпуская себя, переставая думать, переставая бояться, переставая сомневаться. Он подтолкнул её легонько вперед. К огромному панорамному окну, за которым ночный Лондон горел тысячами огней. — Драко, что ты... — Хочу, чтобы ты видела, — сказал он, прижимая её к холодному стеклу. — Хочу, чтобы ты запомнила этот момент навсегда. Лондон у твоих ног. И я — внутри тебя. Он развернул её, прижал грудью к стеклу, одной рукой придержал за талию, второй — приподнял халат, стащил трусики — одним движением, не спрашивая, не торгуясь. Она чувствовала его — твёрдого, горячего, готового. Слышала его дыхание — прерывистое, тяжёлое. Чувствовала, как его пальцы скользят по её животу, по бёдрам, заставляя тело выгибаться навстречу. — Боишься? — спросил он, прижимаясь к её спине, касаясь губами её уха, посылая мурашки по всему телу. Свободной рукой, он уже расправлялся с молнией брюк. — Нет, — выдохнула она, и это была правда. — Хорошо, — он вошёл — резко, глубоко, до предела, так, что она вскрикнула — от неожиданности, от полноты, от того, как он заполнил её, растянул, наполнил. — Потому что я не остановлюсь. Он начал двигаться. Жёстко, властно, контролируя каждый толчок, каждое движение, каждый её вздох. Она не могла даже шелохнуться — только чувствовать, только отдаваться, только стонать, прижавшись лбом к холодному стеклу. — Смотри, — сказал он, наклоняясь к её уху, и его голос был низким, хриплым, полным власти. — Смотри на город. На всё, что внизу. Оно не имеет значения. Имеешь значение только ты. Только мы. Она смотрела. Лондон сверкал под ней — огни, дороги, река, мосты. Казалось, весь этот мир лежал у её ног. А он был внутри её — жёсткий, глубокий, неумолимый. Он брал её у окна — требовательно, почти зверино, вбиваясь в неё снова и снова, прижимая к холодному стеклу, от которого её тело покрывалось мурашками, а дыхание запотевало на гладкой поверхности. Она стонала — громко, откровенно, не стесняясь, не прячась. Руки упирались в стекло, пальцы скользили, не находя опоры. — Держись за меня, — приказал он, и его рука легла поверх её, пальцы переплелись, прижали ладонь к стеклу. — Я не дам тебе упасть. Она вцепилась в его руку, чувствуя, как он наращивает темп, как его толчки становятся глубже, как его дыхание сбивается, становится тяжелее. Она чувствовала, как внутри нарастает волна — горячая, неудержимая, сметающая всё на своём пути. — Ещё, — прошептала она. — Пожалуйста. — Попроси, — потребовал он, и в его голосе появилась та самая властная нотка, от которой у неё подкашивались колени. — Скажи, чего ты хочешь. — Тебя, — выдохнула она. — Только тебя. Всего. — Моя, — выдохнул он, кончая, прижимаясь к ней всем телом, замирая, вздрагивая, пульсируя внутри неё. — Только моя. Она кончила следом — с тихим, сдавленным криком, в котором смешались боль и удовольствие, страх и доверие, всё, что она чувствовала к этому мужчине. Её тело содрогалось волнами удовольствия, а он всё ещё был внутри неё, всё ещё твёрдый, всё ещё её. Он не вышел. Простоял так несколько минут, тяжело дыша, прижимаясь к её спине, целуя её плечи, шею, затылок. — Я хочу тебя снова, — прошептал он. — Я не против, — ответила она. Он усмехнулся, отстранился, подхватил её на руки — уставшую, мокрую, счастливую — и понёс в спальню. Он отнёс её в постель. Не спрашивая, не обсуждая — просто взял на руки, перенёс в спальню, где кровать была огромной, с белоснежным бельём и мягкими подушками, которые пахли лавандой и им. Опустил на простыни, навис сверху, опираясь на руки, глядя на неё сверху вниз. — Драко... — начала она. — Я не закончил, — сказал он, и в его голосе не было вопроса — только утверждение. И начал всё сначала. Но теперь — по-другому. Нежно. Медленно. Ласково. Он целовал её губы — долго, глубоко, с языком, с прикусами. Веки — лёгкими, почти невесомыми поцелуями. Шею — от подбородка до ключиц, оставляя влажную дорожку. Грудь — обводя соски языком, сжимая губами, заставляя её выгибаться и тихо стонать. — Не торопись, — прошептал он, когда она попыталась притянуть его ближе. — В этот раз — я решаю, как быстро. Он ласкал её руками — находил самые чувствительные места, которые она сама не знала, водил кончиками пальцев по животу, по внутренней стороне бёдер, заставляя её сжимать простыни и кусать губы. — Хочешь больше? — спросил он, когда она уже была на грани. — Да, — выдохнула она. — Скажи. — Пожалуйста, Драко. Пожалуйста, не останавливайся. Он вошёл в неё — плавно, глубоко, глаза в глаза. Каждое движение было наполнено чем-то большим, чем просто страсть. Чем-то, чему он наконец позволил вырваться наружу. Чем-то, что она ждала всю жизнь, даже не зная об этом. Они двигались в ритме, который рождался из них — из их дыхания, из их стонов, из их сердец, которые бились в унисон, как одно целое. Гермиона смотрела в его серые глаза — тёплые, почти прозрачные в этом полумраке, — и видела там то, что всегда хотела найти. Нежность. Доверие. Любовь? Может быть. Она кончила — долго, тягуче, содрогаясь всем телом, вцепившись в его плечи, выгнувшись дугой. Он кончил следом, уткнувшись лицом в её шею, и замер, не выходя, не разжимая объятий. Они лежали, обнявшись. Она положила голову ему на грудь, слушала, как бьётся его сердце — ровно, спокойно, уверенно. Он гладил её по волосам, играл с прядями, иногда целовал в макушку, в висок, в плечо. — Драко, — сказала она тихо. — М? — Что происходит? Сегодня ты... другой. Более... открытый. Уязвимый. — Я устал, — ответил он после долгой паузы. — Просто устал. Устал держать маску. Она подняла голову, заглянула ему в глаза. — А кто ты — без масок? — Человек, который боится тебя потерять, — сказал он, и в его голосе не было игры. Только правда — такая же тёплая и пугающая, как его объятия. — Человек, который не знает, что будет завтра, но знает, что хочет, чтобы ты была рядом. Человек, который... который, кажется, влюбился. В первый раз в жизни. По-настоящему. Безнадёжно. Навсегда. Она молчала. Внутри всё переворачивалось — страх, нежность, недоверие, надежда. Всё смешалось в единый, невыносимый коктейль, от которого кружилась голова. — Ты не должен бояться, — сказала она наконец. — Я никуда не уйду. — Обещаешь? — Обещаю. Он притянул её к себе, поцеловал в лоб, и они заснули — под утро, когда Лондон за окнами уже начинал светлеть, а звёзды тускнели, прятались, уступая место рассвету. Она спала, положив голову ему на плечо. Он смотрел на неё — на её спокойное лицо, на разметавшиеся по подушке волосы, на лёгкую улыбку, которая застыла на губах. Он знал, что завтра — или послезавтра, или через неделю — враги напомнят о себе. Что тишина не вечна. Что буря уже на подходе и сметёт всё, что они построили, если они не будут готовы. Но сейчас — в этот самый момент — ему было всё равно. Потому что она была рядом. И этого пока хватало. В другом особняке, в комнате, где пахло полынью и горечью, сидела тень. На столе — стопка газет. Свежих и старых. Вчерашних. Сегодняшних. На каждой — фотографии. Драко и Гермиона на прогулке, в ресторане, на крыше. Она смеётся, он смотрит на неё, как будто она — целый мир. Тень водила пальцем по её лицу — медленно, задумчиво, предвкушающе, как хищник, который выбрал жертву и теперь наслаждается моментом перед броском. — Пора, — сказала тень, и голос был тихим, почти ласковым. — Пора отобрать его игрушку. Пальцы сжались в кулак. — Она узнает, кто он. Ты узнаешь, кто я. А потом... — улыбка стала шире, холоднее, безжалостнее. — А потом никто из вас не будет счастлив. Никогда. Тень поднялась, подошла к окну. Ночной Лондон сверкал — равнодушный, прекрасный, чужой. Но совсем скоро он станет свидетелем падения. И возмездия. Игры кончились. Начиналась война.